Чтение онлайн

Самсон испуганно замахал длинными руками:

— Золотой орел! Всю тонкость погубишь. Тут подводчика путать нельзя. Завтра вся деревня затрубит: Федосеич лет пятнадцать никуда из Услады не отлучался и вдруг поехал, да еще на казенной подводе. По какому такому делу? И пойдет… Нет, не годится. Пусть пешком идет…

— Пешком? — удивился Конушкин. — В такую даль — и старику пешком?.. Не советую.

— Да ты не знаешь, что это за ходок! — вскричал Дерябин. — Самолет, а не старик! Дойдет!

Конушкин застегнул выскочивший крючок на шинели и, обдернув полы, вдруг решительно заявил:

— В общем, план мне не подходит.

— Почему?! — так и вспыхнул пастух. Ему начинало не нравиться, что этот парень уже несколько раз поправлял его.

— Объясните мне, что происходит? — спросил Конушкин. — В собственном доме мы находимся или в каком другом государстве? Ну, вижу, силен здесь кулак. Так чего же скрытничать? Ломи напрямую, поезжай открыто. Так и так — везу преступные факты. Что у нас, армии не хватит на такую смелость? Прямо-таки обидно!..

Пастух подскочил к нему:

— Не один ты в армии был! Неужели я должен тратить лишние слова — все с начала объяснять? Сам изучи местную обстановку.

Конушкин поднялся со стула навстречу Семену — низенький, но прямой, крепко сбитый, — вытянул по швам ладони:

— Ну, друг Гасилин, нас тоже кое-чему учили!

Дерябин стал между ними, раскинув коромыслом длинные руки.

— Орлы! А прыгаете, как петухи. Сема, не горячись. И ты, парень, сядь. А когда сядешь — поймешь. У них — законник Игнашка Тараканов. Все шито-крыто, верхом на палочке не подъедешь. Прямо только медведь ломит. Преступные факты, говоришь? С этими фактами Олешка Окулов в колодце утоп. Он мог бы открыть про всякие их ночные умыслы. Что у нас против них осталось? Казенного бычка съели? Эка видимость! Ну, мельника сняли. Ну, Гафарова притянем… Милый, ты скажи, нам простых жуликов хватать или политику проводить? Ага, политику! Так тут надо с подписом… Верно, Сема, я понимаю?

Пастух обрадовался этой поддержке:

— Верно, золотая твоя голова!

Конушкин уже остыл и спокойно, словно сам с собою, рассуждал:

— Может, проводить мне дедушку?.. Сколько на это понадобится? Три, а то пять дней. Нет, невозможно в такое время народ покидать. Весной пахнет. Надо твердить и твердить об артели, пока люди разогрелись…

Обеими руками он поглубже надвинул буденовку и сказал:

— Ладно! Принято решение. Присоединяюсь! Худо ли, хорошо ли — вместе отвечать будем.

— Всё поровну разделим! — отозвался пастух. — Ты, видать, мужик твердый… А теперь не мешайте мне — писать засяду…

Анка не дождалась конца комсомольского собрания. Как только Чеботарев вызвался быть заместителем Гафарова, она незаметно вышла из читальни, уверенная в том, что предложение Ванюшки будет принято. Еще в полдень Анка почувствовала себя плохо. Внутри то поднималась, то спадала острая, режущая, никогда раньше не испытанная боль. Анка испугалась: «Неужели начинается?» Она заметалась по избе от страха и одиночества. «Нет, нет, должно пройти. Вот побуду на собрании, на людях, отвлекусь — и все кончится».

Но боли не утихали и вечером. Анка шла с собрания неверными шагами, пошатываясь. Сначала воздух освежил. Вдруг заломило все кости. Скорее бы домой, вытянуться на кровати во весь рост. Рези так усилились, что захватило дух и закружилась голова. Анка опустилась на подвернувшуюся скамеечку у чьего-то двора, согнулась, поджала руками живот, начала раскачиваться из стороны в сторону. Теперь боль казалась менее слышной.

Откуда-то вывернулась собака, подошла к Анке, обнюхала и вдруг, радостно заскулив, принялась тыкаться мордой в колени. Анка узнала Редедю. В голове промелькнуло:

«Батюшки, если Редедя здесь, значит, и Яшка бродит где-нибудь поблизости…»

Он пройдет мимо, увидит ее, скрюченную, беспомощную.

Анка жестко скрипнула зубами. Уцепившись руками за невысокий забор, она медленно поднялась и, задыхаясь глухими стонами, с трудом побрела.

Придя домой, она плотно закрыла ставни, заперла на задвижку сени, накинула крючок на дверь в избе, потом зажгла огонь. При лампе стало не так страшно. Анка отмеривала шаг за шагом по горнице и все думала: «Должно же пройти». Глаза, у ней резко запали вглубь. И вот так рвануло внутри, что, вскрикнув чужим голосом, она ничком повалилась на кровать и, сама того не сознавая, начала жевать наволочку подушки. Все круче и жестче скрипит она зубами. На губах вскипает сладковато-соленая пена.

Тишина в избе нарушается лишь потрескиванием керосиновой лампы, звонким падением капель из рукомойника да глухими, сдавленными стонами.

Когда схватки немного унялись, Анка услышала осторожное, настойчивое царапанье в наружную сенную дверь. Она тревожно прислушалась, потом догадалась и как можно громче сказала:

— Редедя, пошел!

Царапанье прекратилось. Но через несколько минут раздалось постукивание. Анка еле встала с кровати, держась за стенку, подошла к двери, припала ухом. Постукивание слышится отчетливо. Кто-то приподнимает кверху сенную дверь и пытается снять ее с петель. Анка бросилась от порога к столу. «Звать на помощь? Не услышат: покойный дед купил избу на краю села. Разбить окно? Выпрыгнуть? Схватят там, снаружи». Последний раз стукнув, дверь сорвалась с петель. Слышатся шаги в сенях. Дернули за скобку избяной двери. Казалось, оглушительно лязгнул крючок в пробое.

— Кто? — дико крикнула Анка.

В сенях затихло. Но вскоре послышалось мерное подергивание двери. Там, видно, надеялись, что крючок сам выскочит из пробоя.

В тоске Анка прижалась лбом к стеклу: «Что это — во сне, в бреду?..» За окном висит сыроватая мартовская наволочная ночь. Темно, глухо, некому помочь. Опять схватила резкая боль. Сердце заметалось в гулких торопливых ударах. Кажется, что кто-то пытается поймать его и сжать в жесткой ладони. Она шатнулась и снова повалилась на кровать. Порою Анка открывала глаза. По горнице плавают красноватые круги. По-прежнему слышатся мерные подергивания двери. Угрожающе лязгая, крючок скачет в просторном пробое. А рукомойник звонко и равнодушно отсчитывает капли. Анка зашлась раздирающим криком:

— Уйди-ите! Уйди-ите!..

Потом хлынула откуда-то темнота и все залила.

Письмо в Стожары давалось Семену с трудом. К проклятым длинным фразам никак нельзя было пристроить точку. Пастух ерошил волосы, досадливо взмахивал рукой и успокаивал себя:

— Ладно, Евдоким Федорович — грамотей почище меня, разберет. Главное, не пропустить бы чего.

Он перебирал в уме усладовские события, сверял с тем, что записано. «Вот совсем было запамятовал: кто-то подходил к Анкиной избе, подсматривал, когда мы составляли акт ревизии. Это ведь не простое любопытство. А погромные выкрики на перевыборном собрании… Или ночные сборища у Филиппа…»

Теперь, кажется, все.

Семен вышел из своей боковушки в общую комнату. Федосеич лежит на лавке, положив под голову шапку. Пастух тронул его за плечо. Сторож открыл ясные глаза:

— Чего… тю-тю!.. тормошишь? Тормошить надо сонных.

Он сел, свесив коротенькие ноги, достал ложечку, сладко зажмурился, приготовясь ковырять в ушах.

— Ну что, сторговались? Посылать, не посылать… Словно на небо душу снаряжали. Чего бы проще: вызвали меня да спросили. Нет, все секреты. А я вот… тю-тю!.. возьму и не пойду. Эх, простоты в вас мало.