Чтение онлайн

Подумать только: в Москве 70 — 80-х чета Мейвертов жила в особнячке в Гагаринском переулке! Вот что значит — репутация британского журналиста (плюс ихние денежки). Пол Мейверт позволял себе понежиться в объятиях «Таймс», сидя в шезлонге посреди цветущих бутонов. Москвички, вздыхая, пялились на палисадник из-за ограды. Плохо, ну плохо быть замужем за инженеришкой. Строили глазки. (Отложи газету, болван!) Многие объясняли садово-парковое усердие Сабины (гиацинты вылуплялись у них на лужайке первыми в Москве, а лиловые ирисы вызывали негодование у сотрудников Ботанического сада: не могут ирисы, не могут так рано, не могут лиловые цвести!) — всегда Сабина в перчаточках, задумчиво чикает лишние ветки — такое усердие, повторюсь, объясняли вовсе не английской привычкой, а разумной предусмотрительностью — держать мужа в поле зрения. «How are you, darling?» — «Super!» — рычал Мейверт и опускал голые ступни в почти загородную травяную росу. o:p/

А особняк — как розочка на пышном торте! Грифоны наверху — как из белого шоколада... Кажется, Ванечка впервые схрупал белый шоколад за чаем у Мейвертов. Вадик потом доказывал: нет, Ванечка привез шоколад на ковре!.. Конечно, привез. А кто-то спросит, как пускали Ванечку (у которого контролеры и билет-то не спрашивали из-за вида затрапезного) в цивильное место? Запросто. Он был — вот уж способность для полубездомного, полубродяги — элегантен. Сам объяснял это влиянием одной из профессий. Мимикрист в Петергофе. Не слышали? О, лучшее из Ванечкиных занятий. Там есть фонтанты-шутихи. Деревянная собака носится по воде за крякающими утицами. Уютные навесы-грибы, неожиданно опрокидывающие на вас хладный душ насквозь до бикини. Лирическая скамейка, из которой брыжжет, брыжжет она — неотвратимо-хрустальная в вашу рожу — струя под напором в... (цифры перепишите из путеводителей)... мегатонн на сантиметр квадратный лица. Любознательные ребятки скачут перед скамьей, пытаясь исчислить закономерность. Раз наступил на камушек с тайной пружиной. Два. Полилось на третий? На пятый? Восьмой? «Ах, глупенькие», — улыбался Ванечка. Пусть приглядятся к скромному дяденьке на скамейке (темные очки — из казенного фонда), который задумчиво вертит тросточку в руках. Повернул направо — струя молчит. Налево — песню заговорила — пш-ши-иии! Отсюда — элегантность. o:p/

Вечер у Мейвертов — файф-о-клок с москвичами диссидентских воззрений. Были Алла Чухатова и Жека Петипа. (Алла обжигала Ванечку взглядом, он не видел.) Был физик Александр Зейферт («десять лет лагерей — гарнир съедобный?» — его острота). Художник (не помню фамилии, помню пачканные краской пальцы — он поднимал их растопыркой — даже английское мыло не справится — ху-ху-ху-ху!). Конечно же, Утин (сияет счастливо — после станет гундеть «я дискутировал с Мейвертом...»). Ванечка шепнет Марусе (за общим жу-жу не отчетливо): «Вы видели камин-рококо с шаловливыми ангелочками?» Маруся возликует: «Где?!» — «Идемте, — потянет ее, — в соседнюю комнату». Мейверт согласно поддакнет: «Диа, диа...» (дамы находили его акцент приятным). o:p/

Нет, не тот чёрт, который возил Ванечку в Иерусалим, дернул меня, а еще Катю (супружницу Аверьянова) с запаздыванием пойти за Ванечкой и Марусей. Еще хорошо, что я умею работать ширмой (неудивительно — габариты). Он обнимал ее. Она отталкивала. Сначала. «Жорик, ха-ха, вы не заснули?» — Голос у Кати всегда был приятен. Но сама — не всегда догадлива. К лучшему. o:p/

И когда теперь прохожу мимо особняка в Гагаринском и смотрю в невеселые окна — там нет ни света, ни смеха, ни, разумеется, Мейвертов с их гостями — сердце щемит, и я почти вижу рассерженные глаза Маруси, нет — счастливые. o:p/

o:p /o:p

10 o:p/

o:p /o:p

Аполлонов будет записывать, что в ее глазах — задумчивость долгих дорог, а еще — гу-у-у за еловым лесом ночной электрички. Так за привычным Ванечкой-скоморохом (который и сплясать мог — споря с историком Львом Перегоном, сплясал семь-сорок) — виден образ другой. И хотя он, замечая лирическую нотку, сразу говорил, с хитрым бесом, — есть во мне что-то тургеневское, есть во мне что-то бунинское, мы знали: считать нашего Ванечку лишь пересмешником — плоско. Какие бы охальности он ни выплескивал в своем «Полете в Ерусалим», сама фантазия — отправиться в Святой город, в Святую землю — не перестает быть святой в наше совсем не святое время. o:p/

Неудивительно, что одна из первых рецензий (конечно, зарубежная) называлась «Воскрешение смердящего Лазаря» — кажется, там впервые Аполлонова сравнили с Достоевским. Что вызвало ураган среди московских почитателей. «Ванечку-то... Ванечку! Достоевским обозвали!» После этого почти веришь слуху, что Ивана Варламовича Аполлонова не только кормили икрой в резиденции патриарха, но будто бы намеревались оделить... церковным орденом! Орден («Заметь, Жорик, с камнями! заметь, с самоцветами!») за путешествие на бесе?! Но не за путешествие же на ангеле! Кататься верхом на ангелах — что вам такое в голову пришло!.. Или подобные истории рождались где-нибудь в электричке, по пути в Лавру? — куда мы продолжали ездить с похвальным постоянством пилигримов. o:p/

Веселое время... Мы обматывали Франческу козьим пуховым платком (на случай, если контрразведка опознает в ней диверсанта, стремящегося под колодцем где-нибудь в Радонеже свинтить новейшей конструкции боеголовку и вывезти в страны Северо-Атлантического союза, предварительно упихнув в бюстгальтер), мы учили ее языку немых (особенно налегал Ромушка — Франческа сопела и радостно отбивалась), мы гоготали, мы вели споры теологические. «Кто курит табаки, — кричал Староверчик, — тот друг собаки!» — «Кто курит табачок, — откликался из тамбура Ванечка, гоняя во рту папироску, — тот Христов мужичок...» — «Кто пьет чай, — упорствовал Староверчик, — спасения не чай!» Кстати, в одну из поездок Франческа притащила с собой Джона-мормона — он действительно приравнивал чай к опиуму, хотя глушил спирт, не крякнув (спирт из дырявой лаборатории тараканил Вадик). Но я не вспомнил бы эти разъезды, если бы не Маруся — она всегда была с нами, вернее, с ним, с Ванечкой. o:p/

Я вижу ее лицо («по нему бегут тени итальянских облаков, — почти пел Ванечка, — которые ветер утягивает к желтым берегам Африки») — конечно, она была счастлива. o:p/

Думаю, это 1982-й: фото на Вознесенской горке. Пряничная Лавра туманится за нашими головами. У Ванечки из-под собачей ушанки — как всегда, залихватская челка, у Сильвестра — внимательный нос исследователя, припотевшие в морозец окуляры, сверхпреданная жена (страхует, чтобы не поскользнулся), Староверчик — по-прежнему горд бородой и пышной супругой, Ромушка с Франческой (неприлично исцелованные губы — власть встанет на дыбы, чтобы не выдать ему визу, Франческа травилась), Вадика (о, ужас!) — на фото нет (подожгла ангина), ну, конечно, Маруся. Она осторожно склоняет голову к Ванечкиному плечу — жест безотчетный. o:p/

Фото вызвало скандальчик у Маруси с мужем. Кажется, сошлись на мигрени от мороза — а такие, я имею в виду мигрени, бывают? Сплошь да рядом. o:p/

Мне нравится их фото вдвоем на Тверском бульваре. Вообще-то Ванечка любил бульвары... заплеванные (его словцо). К примеру, Яузский. На скамейках с опустившимися личностями чувствовал себя животворно (его словцо, опять-таки). На Тверском их сфотографировали Ромушка с Франческой. Это легко установить, ведь есть парная карточка — с Ромушкой и Франческой. И если Ванечка с Марусей просто сидят (ну, впрочем, она снова кладет голову ему на плечо), а он — нет, не улыбается, а смотрит невесело, то Франческа забралась к Ромушке на колени — чему он, само собой, рад. Эти две фотографии Аполлонов называл свадебными — что сердило Марусю. Начиналось время размолвок: Ванечка звал ее к себе навсегда, но Утин утраивал порцию серо-белых таблеток, учетверял. Вот почему Ванечка смотрит невесело. o:p/

И потом — где бы Маруся стала с ним квартировать? В особняке Мейвертов? Там тоже было неладно. Сабине вдруг надоело следить за Полом в шезлонге, и она засиживалась за чаем у Жеки Петипа (супругу Аллу сбагривали на дачу). Пол, однако, не огорчался. Во-первых, он всегда говорил, что у Сабины — бедная фантазия, во-вторых, шлепал гимнасток за кулисами старого цирка. Кажется, ему дали в челюсть. Он ответил. Одна из гимнасток что-то около месяца поливала цветы в Гагаринском. У Сабины обнаружилась ложная беременность. Не от Жеки. И это вернуло к ней Пола. Мы отвлеклись. o:p/

Я люблю фотографию Ванечки и Маруси на Тверском бульваре, потому что я знаю: они много шатались по бульварам, по всей Москве тогда. Удовольствие, скажете, не по возрасту? Но у Ванечки не было возраста. А Маруся существенно младше. o:p/

С ним случались истории. Как-то сцапали в вытрезвитель. Марусе пришлось назваться женой. Ванечку зарегистрировали на фамилию... Утина. Я не знаю (это скрывалось), но, похоже, у Утина были неприятности по службе. o:p/

Маруся знала: она будет любоваться Ванечкой весь вечер (все-таки приедались бульвары, и они придумывали сваливаться в гости), любоваться словечками, улыбкой, пари, застольной пикировкой, памятью брокгауз-ефронской, — но потом придется волочь на такси. Все терпела, хотя Вадик долго уверял, что Маруся обиделась на выходку Ванечки в гостях, где была модная тогда певица Анна Вержбловская («Ванечке всегда нравились сисястые еврейки», — шипела Сашка-на-сносях). Я был там и ничего не припомню, кроме шутливых стишков, обращенных Ванечкой к Вержбловской (та ликовала): o:p/