Чтение онлайн

o:p /o:p

Обворожительна, пусть даже o:p/

В весьма затянутом корсаже. o:p/

o:p /o:p

Вадик утверждает, что Аполлонов пытался Вержбловскую прилюдно обнажить. Мерси, что не изнасиловать. Маруся убежала. Вроде бы после того случая перестали встречаться. Своего осточертелого Утина она попросила официально позвонить Аполлонову и поставить перед фактом: больше не будет с ним видеться никогда. Через месяц Ванечка снова женился (на Асе). Считается, назло Розен. А потом — заболел. Тоже — назло? Но она первая прилетела к нему. Она меняла тазы, куда он сплевывал зеленую слизь. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

11 o:p/

o:p /o:p

Ему нравилось, как она кладет руки в карманы жакета. Жест учительницы. А крутить романы с учительницей — плод запретный. « Почегу?» — начинала смеяться Маруся. Нравилось, что волосы у нее выгорают летом — на кольцах прядок, если расправлять их на ладони, засветится рыжинка. А ее манера сказать шалость (да, сдержанная Маруся была способна) с нарочито скромным выражением? «Тебе не по душе переводы Зины Лельчук?» — спрашивал Ванечка. «Ну... — отвечала Маруся, листая книгу, — у нее... в переводах... пойми, это не предвзятость... не придирчивость... но у нее такие... ну, в точности... (и дальше быстроговоркой) обширные ягодицы, как в жизни !» Утин был на другом конце стола с лицом цвета щавеля, который лежал перед ним. Он не узнавал Марусю. Он изумлялся. o:p/

Аполлонову нравилось, что она любит клубнику, — и он привозил ей красно-мокрый газетный фунтик. Кажется, обиделся, когда спросила: «Это уже компот?». Еще нравилась походка. Сашка-на-сносях объясняла счастливую походку Маруси особой обувью — Утин (жалила она) половину жалования угрохал на туфельки. Из кожи анаконды! Разумеется, сказки. Но в любом случае синим чулком Мария Александровна Розен не была никогда. «Поэтессы, видите ли, — объяснял всем Ванечка, — страдают, как представительницы умственной сферы, разными телесными недомоганиями, но не та, что перед вами...» И он норовил, привзяв Марусю за бедра, крутануть как манекен. Подобные тирады произносились, конечно, в отсутствии Утина. o:p/

Впрочем, ее теннис Ванечку раздражал. Умащенные девицы на корте с гадливостью смотрели на Ванечку, а он фыркал папироской в их сторону. Как же, спросите, он покорял сердца? «Сердца, не степлеры! Ха-ха, — говорил Ванечка, щурясь на белых гузоверток: — Они еще выстроятся за автографом...». o:p/

Выстроились бы, если бы не начавшее тлеть его горло. Но разве мы (всегда так говорят) могли представить роковую болезнь и кончину? И кого — Ванечки! С весельем, с хохотцом, с бормотухой в потаенном кармане, с анекдотишкой — который плел легко на ваших глазах: «Да, касатики, для того только и живу я на свете белом, чтобы вам дышалось веселее, чтобы звезды балякали перед вашим взором даже в рыбный день...». o:p/

А вот Маруся поняла, что болезнь кралась за ним. Она ушла бы к нему окончательно, но чтобы потом сдать в клинику? Класть под промывание? o:p/

А он — высмеивал вульгарных пьяниц. И кричал, что для него это — горючее для полетов. У них там (он махал рукой) — левитация, а у нас — парения. Ну? Разве вы не парите еще? Крылышки-то почистите... o:p/

Еще у него была теория, что, отдавшись одной страсти, он избичует из себя все прочие. Действительно: он был стерилен к привычным искусам земли. Успех? Ха-ха. Зависть? Ха-ха. Деньги? Ха-ха. Слава? Ха-ха. Комфорт? Ха-ха. Что еще тревожит мужчину? От недостатка внимания женского Ванечка точно не страдал. Мнение других писателей о себе? «Они безнадежно отстали от сверкающих копытец моего беса». И сюда же (из дневников): «Русская литература склонна к анемии. Вместо того, чтобы сверкать, е-к-л-м-н, загорелыми икрами, она печально покашливает, бледнеет и даже вянет. Вот почему ее следует шлепать, следует взбадривать. Вот почему появился на свет я — Ванечка». «Меня, касатики, будут читать и после смерти. Прочие — шушера...» o:p/

Но даже аскет Ванечка не прочь был бы отпробовать салата с крабами или красных колбасок с охотничьим дымком, и хотя никогда сам не переступил порога писательского ресторана на Поварской (из снобизма), но ради Маруси готов был! Узнав, что Дом литераторов принадлежал ее родне (по матери — Олсуфьева), решил вернуть ей украденные апартаменты! Маруся смеялась, хотела затолкать его в троллейбус. Ванечка кричал: «Отдайте, проходимишки, все Марусе! Ее бабушка танцевала там на первом балу! Дедушка сочинял трактаты о вечном мире в Европе! Ваш коммунизм — это сон после несвежей котлеты! Но я проснулся, касатики! И вы проснитесь!..» o:p/

Сергей Михалков (костюм, как всегда, комильфо) наблюдал это со ступенек литературного дома, Ванечка раскинул объятия, задекламировал: o:p/

o:p /o:p

Прилизан, зализан, без хохолков o:p/

Стоит на ступеньках Сергей Михалков... o:p/

И разве ему уж не жалко, o:p/

Что раньше он звался Мих а лков? o:p/

o:p /o:p

«Все мы, касатики, что-то прячем: кто — под глазом фингалюшку от милого мужа, кто — залеченный сифиличок, кто — дворянские корни (намек на аристократическое ударение Мих а лков), кто — гениальность под глупым пиджачком. Это я прячу — ваш милый Ванечка...» o:p/

o:p/

o:p /o:p

12 o:p/

o:p /o:p

Женщины влюбляются в рыцарей. (И не только футболистов.) Во всяком случае, Мария Розен полюбила. После ссоры с Аполлоновым она напишет стихи про рыцаря. Вернее, переведет со старофранцузского балладу «Шевалье де миракль». Ее следует петь, но просто представьте голоса трубадуров, рожок, дух полыни в холодные окна, подпрыгивающие огни, дыхание факелов, барона со шрамом на черной щеке, домочадцев и даже пса, который увлечен раздроблением косточки. Маруся не хотела читать перевод Аполлонову. Сначала, чтобы не думал — как он много значит для нее. Потом, когда он заболел, наоборот, из сострадания не читала, из суеверия (чтобы действительно с ним плохого не случилось). А когда заболел второй раз (и окончательно) — не успела. o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из легенды — o:p/

Сколь прекрасен он в золотых кудрях! o:p/

Все принцессы и маркизы o:p/

Повторяют «ох» и «ах». o:p/

Ему до них нет дела, o:p/

Хотя он веселый и чуть пьяноват. o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из сновиденья — o:p/

Сколь прекрасен он в доспехах своих! o:p/

Все графини и баронессы o:p/

Повторяют «ух» и «их». o:p/

А рыцарь гарцует на лошадке, o:p/

Ведь он из похода и чуть пьяноват. o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из доброй сказки — o:p/

Сколь прекрасен он из рыцарей всех! o:p/

Все горожанки и крестьянки o:p/

Повторяют «ох» и «эх». o:p/

Но рыцарь смеется, как мальчишка, o:p/

Никак не напьется, лишь чуть пьяноват. o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из книги песен — o:p/

Сколь прекрасен он, и движенья легки! o:p/

И (прости Господи) даже монашки o:p/

Чихают в смущении громкое «чхи»! o:p/

Ему до этого нет дела, o:p/

На лютне играет и чуть пьяноват. o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из Палестины — o:p/

Сколь прекрасен он в ранах своих! o:p/

Молчите, молчите, но королева o:p/

Тихо вздыхает печальное «ых». o:p/

Ему до этого нет дела, o:p/

Только поклонится: «Я чуть пьяноват». o:p/

o:p /o:p

Мой рыцарь волшебный из тайны сердца, o:p/

Мой ненаглядный в золотых кудрях! o:p/