Чтение онлайн

В глазах матери мелькает сомнение. Боль. Но тут же сменяется защитной агрессией.

— Даша, ты, наверное, что-то неправильно поняла, — начинает она. — Он же в таком состоянии. Ему тяжело.

— Я не подпускала к себе мужчин, — перебиваю резко. — Ни одного. Ни на работе, нигде. Даже думать об этом боялась, потому что у меня муж! Инвалид, да! Которому я все это время…

— Хватит, — глухо обрывает отец.

Он наконец выходит из машины. Хлопок дверцы. Тяжелые шаги по гравию. Он подходит ближе, запах дешевого одеколона стелется по воздуху. Останавливается рядом с женой. Смотрит сначала на нее, потом на меня. И хмыкает так, будто все для себя уже решил.

— Про мужчин она не подпускала, говоришь, — медленно повторяет. Кивает подбородком в сторону дома. — Мы все видели своими глазами.

— Что вы видели? — спрашиваю. Голос дрожит, но я не отступаю. — Лично вы что видели?

Отец Леши ухмыляется.

— Хочешь подробностей? — тянет. — Видел, как невестка, которую наш сын содержал, стояла на крыльце в трусах перед полуголым мужиком. Видел, как он к тебе лапы тянул. Этого мало?

Меня будто бьют по лицу.

— Я… — слова путаются. — Это не то, что вы думаете.

Он фыркает.

— Конечно. Никогда не то. Всегда все не так. А сын, значит, у нас один виноват. Если и оступился, — он бросает тяжелый взгляд на Лешу, — то спросите почему.

Мать тут же подхватывает:

— Ты все время уставшая. Все время недовольная. Все на тебе, да? Работа, больница, муж, теперь и дед… А ему, выходит, нельзя слабым быть? Нельзя тепла захотеть?

— Мама, — вмешивается Леша глухо. — Не надо.

Отец машет на него рукой:

— Тихо. Ты уже накосячил, сиди, — снова смотрит на меня. — Женщина, которая не подпускает к себе мужа, не должна удивляться, что он смотрит налево. Это тебе любой мужик скажет.

Слова вонзаются как иглы.

— Я не, — выдавливаю, хватаю ртом воздух, чувствуя, как кружится от волнения голова. — Я не обязана была… каждый раз… когда он…

Я запинаюсь, не в силах закончить. Губы немеют.

— Ты замуж вышла, — отрезает он. — А не в санаторий. Брак — это не только бегать с утками по больницам и делать вид, что ты святая мученица. Это еще и, — он выразительно машет рукой в сторону дома Романа, — семью хранить, а не чужих мужиков к себе подпускать.

У меня перехватывает дыхание. Я стою, глядя на этих людей, которые еще вчера называли меня золотой девочкой, и никак не могу поверить, что я тут сейчас подсудимая.

— Я два года, — горло сводит.

— Два года она, видите ли, — передразнивает он. — Наш сын всю жизнь вперед смотрел. Учился, работал, хотел ребенка, семью нормальную. И если он, не дай бог, и допустил ошибку, то не просто так. Его до этого довели.

Это «довели» бьет сильнее всего.

Не он сделал.

Его довели.

Мать опускает глаза, шепчет:

— Женщина всегда должна смотреть, что с ее мужчиной.

Я вдруг понимаю, что оправдываюсь. Что уже делаю вдох, чтобы объяснить про уколы, про физиотерапию, про бессонные ночи, про то, как у меня тряслись руки, пока я училась его поднимать с кровати. Как считала копейки, чтобы ему хватило на лекарства.

И в этот момент за моей спиной раздается спокойный низкий голос:

— Хватит.

Роман подходит ближе. Его тень ложится на землю рядом со мной.

— Мужчина сам отвечает за свои поступки, — говорит он ровно.

Отец Леши медленно поворачивается к нему.

— Это ты сейчас кому объясняешь? — хмурится. — Мне?

— Я объясняю тем, кто решил, что имеет право кр-р-ричать на м… женщину, — без прежнего спокойствия говорит Роман. Буквально рычит каждое слово. — И пер-р-рекладывать на нее ответственность за чужую измену.

— Молодой человек, — вмешивается мать. — Это наше семейное дело. Мы разберемся сами.

По спине пробегает дрожь. Я буквально чувствую, как Роман злится.

Боже, только драки мне сейчас не хватало.

Я осторожно тянусь и кончиками пальцев касаюсь его предплечья. Горячая кожа и стальные мышцы вибрирую под моими пальцами.

— Рома… — шепчу, почти не разжимая губ. — Пожалуйста. Не нужно.

Он поворачивает голову, смотрит на меня непонимающе.

— Он инвалид, — выдыхаю признание. — Им… им и так тяжело.

Фраза звучит жалко, но она вырывается сама. Столько лет я оправдывала этим все: и чужие вспышки злости, и свои слезы и усталость.

Роман резко отворачивается от меня и смотрит в сторону машины. По-мужски грубо, не стесняясь, проводит взглядом от коляски в салоне до лица Леши.

— И это, по-вашему, дает право изменять своей жене? — почти рычит он.

Слова падают между нами камнями.

Леша дергается, вжимается в спинку сиденья. Мать вскидывает руку к груди, отец опускает взгляд, челюсть у него ходит из стороны в сторону.

— Роман, — голос сорвался. Я сжимаю его предплечье сильнее. — Пожалуйста. Уходи. Это… это мое дело. Только мое.

Он переводит взгляд на меня и смотрит долго-долго. Внутри все сжимается от стыда, от боли, от какой-то дикой благодарности за то, что хоть кто-то вступился за меня.

Глаза предательски наполняются слезами.

— Пожалуйста, — повторяю шепотом.

Роман медленно выдыхает. Его плечи чуть опускаются.

— Как скажешь, Даша, — отвечает он. И эта фраза приносит боли не меньше, чем обвинения родителей.

Он отступает на шаг. Потом еще. Разворачивается и уходит по гравийной дороге, через несколько метров переходит на легкий бег, а мне хочется не просто плакать — рыдать.

И в ту же секунду, стоит его тени исчезнуть из моего поля зрения, как обрушивается лавина.

— Ну вот, — ядовито выдыхает мать Леши. — Видишь? Даже этот твой, — она запинается, подбирая слово, — сосед понимает, что ты не права.

Я моргаю, не веря ушам.

— Он не мой, — перехожу в оборону.

— Он ушел, — перебивает женщина. — Потому что понял, что вмешивается не туда, куда нужно. Потому что нормальные люди так себя не ведут. Не устраивают спектакли и истерики при всех. Не выставляют мужика в дураках.

— Я никого… — начинаю, но голос снова предательски дрожит.

— Ты выставила нас, — жестко добавляет отец. — И сына. На всю улицу.

Я осматриваюсь: дорога пуста, соседей нет. Но это не важно. Для них «вся улица» — это просто образ.

Ведь кто-то видел семейную разборку и встал на мою сторону. Это непростительно.

— Ты устроила сцену, — продолжает мать, уже не выбирая слов. — Перед чужим мужиком, перед соседями, перед Богом, в конце концов! И теперь еще позволяешь себе повышать голос на нас. На людей, которые с первого дня помогали вам.