Чтение онлайн

Наша первая ночевка, утро после нее, первый разговор по душам, ситуация, произошедшая в твоем родительском доме, когда я услышала, то что не должна была, мое день рождение и ночь кино, твоя вера в меня и то, как ты сейчас держишь меня в руках.

Боже, я правда, правда не хочу в тебя влюбляться, потому что любовь никогда не приносит ничего хорошего, только посмотри, что эта самая любовь сделала с тобой. Как она разрушила тебя, забрала часть твоей жизни, сделала больно настолько, что ты, взрослый мужчина, чуть ли не ревел как ребенок. Особенно после моих слов в тебе в ту ночь, когда я вернулась сюда, в этот дом, о то, что я не хочу тебя любить. Но ты с каждым прожитым вместе днем вынуждаешь мое сердце открываться тебе, каждый раз вздрагивать от твоих горячий прикосновение, млеть от того, как наши пальцы переплетаются.

Мне страшно, Джим.

Я не хочу, чтоб мне разбили сердце вновь. Я только-только начала собирать его после отца. После всего того, что мне пришлось пережить, после пятнадцати лет прожитых без любви мне до дрожи страшно вновь впускать в свое сердце кого-то. Особенно, когда я знаю твои вкусы в девушках.

Блять, глупое сердце, не стучи так, он же почувствует.

Джим вновь вздыхает, еще сильнее - хотя куда уж сильнее - притискивает меня к себе и утыкаясь мне в макушку, делает глубокий вдох и кажется только собирается что-то сказать, как громкий звон будильника прерывает его, разрывая возникшую в спальне тишину.

Я аккуратно двигаюсь в его руках, поворачиваясь в сторону звенящего монстра и наконец, выключаю его, после вновь падая лбом в широкую грудь мужчины.

– Кажется, пора вставать, - бурчу я ему, на что он слегка хмыкает, и ласково, как котенка, чешет меня за ушком.
– Ну хватит, иначе мы вообще не встанем сегодня. Ты меня разбалуешь. Вот сяду тебе на шею, буду без работы торчать, и что ты тогда делать будешь?

– Разбалую тебя еще сильнее, - тихо смеется он, - своей лаской и заботой.

Сердце вновь удар пропускает: от его бархатного смеха, от того, как пальцы ведут вдоль позвоночника - лаская, от того как мягко светятся серебром его глаза, стоит мне в них посмотреть. Смотрю на него из-под ресниц и вижу, как серебро перемещается с моих глаз на губы и словно звезды вспыхивают на дне этой бездны.

– Надо вставать, - хриплю я, вылезая из его объятий и вставая наконец с кровати.
– Давай-ка, иди сюда.

Мягко тяну его за руку, помогая поднять верхнюю часть тела, и после уже пересесть в кресло.

– И вновь меня везут на экзекуцию, - фырчит он, смотря на дверь ванной словно на адово отродье.

– Не бурчи, вредина, - запускаю пальцы в его волосы, желая взъерошить их, как он вдруг замирает, после задирая голову вверх, смотря мне прямо в глаза.

– Иначе что?
– хитро прищурившись интересуется Джим.

Наклоняюсь к нему практически впритык к его лицу, замечаю, как зрачки его расширяются, оставляя лишь серебристый ободок и чувствую, как у самой дыхание сбивается от этой близости, от горячего дыхания, что опаляет мои губы.

– Иначе лишу тебя сладкого, - мурлычу ему резко выпрямляясь и возобновляя движение в сторону ванной.

Уже не замечая, как гулко сглотнул Джим и с какой силой сжались руки в кулаки.

Джеймс.

Ты сводишь меня с ума, глупая девчонка.

Нельзя так ластиться, словно маленькая кошечка, к мужчине, не испытывая к нему никаких чувств. Нельзя так прижиматься, так смотреть, так отвечать. Нельзя давать мужчине, которого ты считаешь лишь другом,такобнимать тебя. Если бы я только чувствовал свою нижнюю часть тела, уверен - не смог бы сдержаться, даже если ты меня потом бы возненавидела, не захотела бы приближаться, я бы хотя б поцелуй урвал. Потому что эти розовые губы - нижняя немного потоньше, верхняя попухлее - так и манят зацеловать их, особенно когда ты так их закусываешь.

Черт, Дженни.

Как мне удержать тебя после всего, что я сделал? После того как столько времени причинял тебе боль? Как мне доказать тебе, что я умею быть другим: не жестоким и деспотичным, не грубым и невежественным, а тем, кто действительно умеет заботиться. Как стать тем, кто сделал бы тебя счастливой?

Потому что я хочу видеть твою улыбку каждый чертов день, а не тогда, когда мои дурацкие шутки изредка могут вызвать ее. Не хочу ухмылки, хочуулыбки.

– О чем задумался?
– спрашивает вдруг Дженнифер, завозя меня в нашем перевозном мине-вене.
– Еще во время водных процедур молчуна включил, это меня уже напрягает.

Я перевожу на нее растерянный взгляд, не представляя даже, что ответить ей, а потом опускаю его вниз и смотрю на свои ноги.

– О том, какого это будет вновь учиться ходить, - практически шепотом отвечаю ей, - если верить доктору через несколько месяцев я смогу начать восстанавливать свою опорно-двигательную функцию и это будет, пожалуй, тем еще испытанием. Если я вдруг опять стану засранцем вломи мне, хорошо?

Смотрю на нее серьезным взглядом, как она вдруг начинает хохотать.

– Договорились, Джимми, - вздрагиваю от этого ласкательного имени и чувствую, как пламенем вспыхивает кровь в моих венах от мягкого прикосновения-поглаживания по щеке, и расплывается румянцем по скулам.
– Будешь мне грубить и срывать свою злость, если вдруг что получаться не будет, буду тебя бить.

– А если буду хорошо себя вести - целовать?
– пытаюсь состроить невинную мордашку и замечаю, как Дженн застывает и взгляд ее карих глаз переходит на мои губы, что от этого взора начинают гореть.

Горло ее нервно дергается, когда она сглатывает, а после отходит от меня и закрывает дверь.

– Посмотрим на твое поведение, - спустя пару минут, когда мы встали на очередном светофоре, бормочет Дженн, а мое сердце пропускает пару ударов от осознания, чтоименнои на что она ответила.

***

Теодор.

– Доктор МакКалистер, семейство Николсонов приехало, - докладывает мне медсестра, заглянув ко мне в кабинет.

Непроизвольно тяжелый вздох срывается с моих губ.

С каждым днем тяга к Дженнифер становится сильнее, и я даже сам не знаю почему, ведь наедине мы общались всего ничего. Пару раз в кабинете, когда я выслушивал ее слезливые жалобы, и разочек в баре, что случилось совершенно случайно и где она снова была вся в слезах.

Быть может это не влюбленность, а просто желание пожалеть кого-то у кого жизнь была хуже моей? Кого-то кого я отчасти понимаю, ведь меня те в кого влюблялся я никогда в ответ не любили? Нет, от жалости не хочется сжимать в объятиях ночами напролет, целовав эти розовые губы. От жалости не хочется знать о ней все, начиная с любимого цвета и заканчивая историей о каждом шрамике, что она получила, будучи ребенком. От жалости не хочется пересчитать каждую родинку на этом хрупком теле...