Чтение онлайн

Я чувствовалъ такую горечь отъ всей этой несправедливости и пренебреженія; увы, я тогда еще не усплъ научиться смиренію. Теперь-же я отлично вижу, что былъ тогда не больше, какъ скромный, старательный юнецъ съ образованіемъ конторщика. Лишь съ годами я понялъ это.

Но, не смотря на всю мою горечь, я все-таки не чувствовалъ себя побжденнымъ. Нтъ, я, видно, только не такъ взялся за дло. И я долго ходилъ и раздумывалъ о томъ, что сдлалъ-бы на моемъ мст Мункенъ Вендтъ? О, Мункенъ Вендтъ былъ молодецъ, ему все было нипочемъ; онъ-бы сказалъ: все это одни фокусы да ломанье; подайте мн любви! Онъ-бы не сталъ проводить ночи, разглядывая звзды.

И я тоже не хотлъ больше заниматься этимъ.

Морозы все не наступали; снгъ падалъ на рыхлую землю. Снгу зато выпало много. И для того, чтобы проложить санный путь, дворникамъ пришлось, взявъ людей на подмогу, размести сугробы по дорог къ лсу и мельниц. По ночамъ немножко подмораживало, такъ что на другой день уже можно было здить по этой дорог.

Я встртилъ Крючкодла. Онъ былъ недоволенъ такой снжною зимою, такъ какъ теперь ему приходилось украдкой сушить перину Макка въ пивоварн. Кончилось его вольное житье. Кром того, онъ досадовалъ на своего сожителя по коморк, старика Фредрика Мензу, который все не вставалъ съ постели, а помирать не помиралъ. Крючкодлъ заявилъ, что ни добромъ, ни зломъ нельзя было ничего подлать съ этой упрямой жизнью. Разъ онъ даже попытался было съ вечера заткнуть старику носъ шерстью. Что-же? На утро тотъ лежалъ себ, какъ ни въ чемъ не бывало, съ торчащими изъ носу клочками шерсти и дышалъ ртомъ. Просто одинъ соблазнъ и грхъ! Пришлось Крючкодлу самому повытаскать шерсть, а старикъ, какъ только носъ у него очистился, предовольно забормоталъ: Ту-ту-ту!

— И сказать нельзя, какъ онъ пакоститъ коморку! — жаловался Крючкодлъ на своего сожителя. — Я иногда прямо задохнуться готовъ, и у меня въ глазахъ темнетъ отъ обиды на такую скверность. Но какъ только раскрою на ночь окошко, сейчасъ ужъ кто-нибудь изъ дворни тутъ, какъ тутъ, и со всхъ концовъ пойдетъ крикъ, чтобы я закрылъ окошко, — Фредрикъ Менза, того гляди, простудится! Да пусть себ на здоровье простудится! Я такъ прямо и говорю. Ему, пожалуй, лтъ сто десять, сто двадцать. Фу, тошно и подумать о такой старости, Господи прости мн! Это ужъ даже не по человчески такъ заживаться на бломъ свт, а по скотски! Жретъ онъ день и ночь, и докторъ говоритъ, что все дло въ его крпкомъ желудк. Ну, ужъ заболй онъ только животомъ и доведись мн ставить ему припарки, я-бы такія закатилъ ему припарки! И вдь смысла никакого нтъ, что онъ такъ зажился. Пусть-бы Господь прибралъ его во имя Іисуса Христа! Тогда-бы коморка мн одному досталась, а мн это страсть какъ нужно. Мн просто необходимо по ночамъ открывать окошко, но пока этотъ трупъ — готовъ я сказать — лежитъ тамъ и дышетъ, мн не даютъ этого длать. Ту-ту! только у него и разговору, когда не спитъ. Только это вовсе не разговоръ, а просто такъ себ, на втеръ говорится. Я пробовалъ щебетать у него подъ ухомъ, чтобы помочь ему скоротать время. Но онъ только осклабится и такую рожу скорчитъ, словно я зубъ у него рву. Не стоитъ тоже и рубаху на немъ мнять, окончательно не стоитъ; онъ сію-же минуту опять весь замусолится; лежитъ всегда на крошкахъ да на кусочкахъ, и весь полъ вокругъ него заплеванъ!

Послушать Крючкодла — волосы дыбомъ становились. Дурной онъ былъ человкъ. Онъ забывалъ, что надобно почитать старость и лучше заставлять терпть молодыхъ, чмъ какъ-нибудь обидть старика. Я и отвтилъ ему, что онъ-бы сдлалъ доброе дло въ глазахъ людей и передъ Богомъ, еслибы всячески ухаживалъ за дряхлымъ призрваемымъ и не лнился-бы и подавать ему воду для питья и хорошенько укутывать его одяломъ. — Но я задыхаюсь отъ вони ночью! — завопилъ Крючкодлъ. Онъ былъ такой жестокосердый.

Зато онъ подолгу просиживалъ съ Туловищемъ, съ чувствомъ вспоминая Брамапутру. Вотъ ея уже нтъ въ живыхъ, а какъ ее вс любили! И Оле Человчекъ былъ хорошій и старательный, только никому житья не давалъ, поролъ горячку и былъ скоръ на расправу. А вотъ Брамапутра никогда не горячилась, была такая мягкая, ласковая, и нельзя было сказать про нее, что она брезговала истинной любовью, откуда-бы она ни шла.

— Да, да, — поддакивалъ Туловище, кивая своей огромной головой.

— А потому мы должны почитать ее въ ея сырой могил! — заканчивалъ Крючкодлъ.

Наибольшую выгоду изъ этой дружбы извлекалъ Крючкодлъ. Туловище служилъ ему караульнымъ, когда онъ тайкомъ возился со своимъ дломъ въ пивоварн, а кром того, еще мишенью для всякаго рода насмшекъ и издвокъ. Но Туловище былъ такой силачъ и такъ ужасенъ въ гнв, что разъ чуть не задушилъ своего мучителя, — такъ его притиснулъ, что Крючкодлъ и языкъ высунулъ, а потомъ нсколько дней сть не могъ; больно неладно стало у него въ горл.

Въ этой большой усадьб, гд было столько всякаго народу, то и дло, вообще, случались баталіи. Сирилундъ со всми своими строеніями и площадками, разбросанными на большимъ пространств, былъ въ род цлаго городка, и весьма не мшало глядть въ оба, когда идешь, да не слишкомъ круто заворачивать за уголъ, чтобы не нарваться на какую-нибудь исторію. Взять хоть-бы такого человка, какъ Свенъ Дозорный. Онъ былъ необычайно мирнаго нрава, но все-таки не былъ ни глухъ, ни слпъ и вовсе не на все глядлъ сквозь пальцы. И вотъ, время отъ времени онъ напивался до-пьяна и сначала такъ и сыпалъ пснями и веселыми прибаутками, а кончалъ угрозами, отъ которыхъ становилось жутко. Хорошенькой Элленъ, его жен, бывшей горничной, приходилось тогда всецло посвящать себя мужу и заврять его, что она его любитъ, какъ никого въ цломъ мір. Но незадолго до Рождества, Свенъ Дозорный такъ расходился, что и жена ничмъ не могла угомонить его. Утихъ онъ, лишь когда пришелъ самъ Гартвигсенъ и поговорилъ съ нимъ съ часокъ.

Въ былое время Свенъ Дозорный былъ лихой пвецъ и плясунъ, но теперь его веселый нравъ покинулъ его, и онъ предпочиталъ стоять, глядя, какъ пляшутъ другіе, нежели самъ участвовать въ пляск. У нихъ съ Элленъ былъ уже ребенокъ, темноглазый мальчуганъ. У самого-же Свена, да и у Элленъ глаза были голубые, и ни для кого не было тайной, что отцомъ ребенка былъ Маккъ. О, у Макка было, наврно, не мало дтей въ тхъ семьяхъ, которыя жили у него на хлбахъ. Но онъ старался заблаговременно пристраивать будущихъ матерей замужъ, да и посл всячески помогалъ имъ, какъ настоящій баринъ. Въ самомъ Сирилунд насчитывали девять семей, гд у Макка были зазнобы, — кром тхъ, которыхъ онъ имлъ въ собственномъ дом и на сел. Теперь подошло время выдавать замужъ молоденькую Петрину Горничную. И боле подходящаго мужа, чмъ Крючкодлъ, для нея не находилось.

Ужъ этотъ Крючкодлъ! Онъ былъ попросту жалкій скоморохъ и щебетунъ: никакой настоящей работы исполнять не могъ, но зато былъ весь къ услугамъ Макка и все исполнялъ, чмъ-бы господинъ его ни веллъ ему заняться. Петрина-же была двчонка по восемнадцатому году, но рослая и пышная для своихъ лтъ. Любо было смотрть на нее, когда она шагала по двору. Разъ, однако, Крючкодлу предстояло зажить семьей, вдвойн необходимо было, чтобы призрваемый умеръ теперь-же и освободилъ коморку. Другого выхода не было. Да, скоре-бы Господь прибралъ Фредрика Мензу!

Вотъ о чемъ толковалъ Гартвигсенъ, сидя у Свена Дозорнаго. Меня Гартвигсенъ пригласилъ съ собой, такъ что я тоже былъ тутъ. Свенъ Дозорный уже опомнился отъ своего хмеля и только время отъ времени у него еще вырывалось какое-нибудь проклятіе. Гартвигсенъ не бранился, но общалъ, что Макку придется отказаться отъ своей блажной жизни.

— Я знать больше этого не хочу, — говорилъ онъ, — а кром меня некому взяться за него и скрутить. Я вотъ возьму въ любой день и часъ да и явлюсь къ нему.

— И сдлаете доброе дло! — отозвался Свенъ Дозорный. — А то нашимъ женщинамъ покоя нтъ. Вотъ теперь скоро Рождество; опять ихъ будутъ обыскивать, — такъ ужъ заведено.

Гартвигсенъ отвтилъ:- Ну, это еще какъ мы съ Б. Гартвичемъ поршимъ насчетъ сего. Быть тому обыску или нтъ.

Гартвигсенъ не палъ духомъ посл крушенія и своихъ крупныхъ потерь; нтъ, онъ все пуще и пуще хорохорился, похваляясь своимъ могуществомъ. Онъ теперь твердо ршился завести дло отдльно отъ фирмы, купить зимой пароходъ и посылать треску не въ Бергенъ, а прямо въ испанскія земли, чтобы заразъ стать на линію бергенскаго туза. Противъ Макка же онъ имлъ большой зубъ, и, видимо, только поджидалъ случая хорошенько расквитаться съ нимъ за крушеніе. Такъ мн казалось, — Небось, я еще отблагодарю его, — говорилъ онъ и кивалъ головой, какъ-бы поддакивая собственнымъ мыслямъ.

Когда мы шли отъ Свена Дозорнаго, онъ опять приступилъ ко мн съ просьбой перебраться къ нему и стать учителемъ Марты. Онъ считалъ великимъ для себя позоромъ, что въ Сирилунд имлся домашній учитель, а у него, Гартвича, нтъ.

— Аккуратъ будто мн не по карману держать учителя, — говорилъ онъ. — А ежели вы насчетъ жалованья, такъ вотъ эта моя рука отвалитъ вамъ вдвойн. Зайдемте-ка къ намъ; пусть супруга моя потолкуетъ съ вами!

По дорог Гартвигсенъ, однако, припомнилъ, что у него было еще одно дло въ Сирилунд, и пустилъ меня одного впередъ. Да, опять у Гартвигсена завелись дла въ Сирилунд съ баронессой Эдвардой. Ей было до смерти скучно и нужно было имть подъ рукой подходящаго человка для развлеченія. Она посвятила Гартвигсена въ исторію лейтенанта Глана и работала во всю, чтобы раскачать и сбить съ толку и Гартвигсена. Роза оставалась спокойной и не мшала имъ; она излечилась отъ своей ревности, да ей и не до того теперь было.