Сахар на дне
Шрифт:
С Рей такое случалось давно, но она помнила, что обычно так приближаются к грани между окончательной влюбленностью, сопливой и нужной, и желанием сбежать, потому что дальше все будет только сложнее. Что она должна была сделать? Сдаться этой влюбленности, или все же сбежать от нее? Остаться свободной, грустной, в своей квартире… Но эта мысль уже причиняла нечто невообразимо гадкое — и Рейна понимала, что совершенно не хочет терять Джет. Терять Джо.
Она подумала, что сделала свой выбор уже в тот момент, когда решилась войти в пустой лофт.
Рей поежилась, и глухое одиночество съело её целиком. Джой не отвечала.
* * *
На кладбище «Альстер» шефствовал более чем логичный могильный холод — а это ведь даже не игра слов. Джой захотелось горько усмехнуться забавной мысли, но она не смогла.
В дневное время здесь всё было иначе. При свете надгробия, которые надо было пройти до склепа Джетов, казались Джой просто памятниками. Подстриженный газон ловил солнечные лучи сквозь кроны деревьев и бил в глаза своей яркостью. Тут всегда пахло свежескошенной травой. Возле некоторых чинно уложенных камней с именами лежали одиночные цветы. Чаще всего, красные.
Гвоздики.
Розы.
Пионы.
Лета всегда выделялась. Ее девочка любила сирень. Джой подарила ей не меньше сотни букетов при жизни и ровно три букета после того, как она навсегда закрыла свои глаза. Большие, глубокие, такие красивые… Когда Джет впервые ее увидела, в груди сразу ёкнуло: глаза-темный-лес.
Джет шла к своему семейному склепу с ощущением, будто бы под ногами не асфальтированная дорожка, а истерические побеги ваты. В темноте не было никакого аромата травы, теперь тут отчётливо пахло пылью и призраками, и они касались открытых участков кожи, пронизывая до костей. Джой не чувствовала страха или приближающейся паники. Сердце билось ровным медленным строем. Гортань стеснял ком из соли и ниток. Где-то вдалеке Джет слышала шум машин и приглушённое карканье воронья.
На ней был ее выглаженный костюм для «БМВ», но она ощущала себя голой. Чувствовала порывы ветра на теле, и как трещат остатки вырванных ребер, как внутрь ее растерзанной грудной клетки заползают черви, холод и как шуршат там чёртовы листья. Джой набатом повторяла себе слово умер, и, наверное, точно осознавала, что оно касалось ее отца… но почему-то думалось не о нём. На задворках сознания его труп пытался вылезти из закованного памятью сундука, который Джет плотно захлопнула после истории сестры, но это совсем не то, о чем она хотела думать. Она не видела его слишком давно.
Упоминание отца — и в ее голове пульсировало лишь одно осязаемое слово: смерть.
Пальцы крепко сжимали пышный букет сирени.
О смерти отца следовало бы поговорить с кем-нибудь. С кем-нибудь из живых. Так было бы правильно. Прийти к Рейне, обнять ее. Сказать откровенно: знаешь, мне плохо, и я дьявольски хочу плакать.
Знаешь, мне плохо, и я чувствую, как от меня оторвали ещё один огромный кусок жизни.
Знаешь, мне больно, и я не представляю, когда это кончится.
Но Джой не хотела приходить с этим к Рейне. Она со скрипучей болью осознавала это, и ещё то, что, будь Лета сейчас жива, Джет пришла бы к ней. Она больше не вела бы себя так, как раньше… Не отгораживалась бы так… Если бы Лета вернулась. Если бы она только вернулась.
Лета обняла бы ее. Поцеловала бы в лоб, погладила бы по голове. Джой крепко прижалась бы к Лете, обвила бы талию, положила бы голову на грудь. Вдохнула бы: зелёный чай, дом, невинность.
Вдохнула бы её всю.
Джой сделала глубокий вдох, судорожно втянув в легкие отсыревший воздух, и вошла в фамильное царство смерти. Тяжёлые двери впустили ее со скрипом. Яркий свет фонарей белой полосой освещал ряд гранитных плит сквозь окно, и когда Джет прочитала имя на крайнем, сердце сжалось, словно его иссушили в один момент. Она читала имя Леты снова и снова, застыв на одном месте. Боль проткнула ее с остервенением прошедших под таблетками лет, и просыпалась на голову, как коллекция заточенных кинжалов с тяжёлыми рукоятками.
На лице Джой заплясали тени крон, колышущихся от ветра. Под напором тяжести, укрывшей грудную клетку, она обессиленно рухнула на колени возле ледяной глыбы гранита, под которой один только прах. Букет сирени упал рядом на запыленную серую плитку.
Камень в груди оказался стеклянным — и уже через секунду крошечными осколками впился в вены. Джой со свистом втянула воздух, схватившись за края могильной плиты; слезы потекли по лицу безудержным ручейком.
— Мой сладкий персик, — прошептала Джет, уперевшись лбом в постамент, — я так скучаю…
Никто, конечно же, не ответил. Мертвая тишина, она и есть мертвая тишина — воплощение вины и смерти.
В безмолвии вечернего кладбища ее поглотило непроглядное одиночество. Ей стало так страшно, как ещё не бывало здесь. Озноб бил ее изнутри.
Джой прислонилась щекой к камню, совсем как в первые дни после похорон, и прикрыла влажные веки. Так было легче представить, что они с Летой совсем близко, и разделяет их вовсе не два разных мира, а какая-нибудь тонкая пленка. Сердце дергалось, как в конвульсиях, тянулось вслед за нитью, соединяющей их души — безрассудно, быстро и зря — полюбивших друг друга однажды… Однажды — и до сих пор.
Теряя голову.
Когда-то Лета, рыдая, умоляла ее отпустить. Джой ответила: «Я не могу».
И всё ещё не могла. Никогда в жизни она никого не любила так, как любила Лету. Вообще никого больше из своих девушек не любила. И на фоне клокочущих чувств, разрывающих ее изнутри, Джет отчётливо поняла: Рейну она никогда не полюбит тоже. Ее глаза не напоминали Джой темный лес. И никаких