Чтение онлайн

– А что сказали записи?

Магнус потер мерзнущие руки.

– Нет худшего разочарования, чем прочесть книгу и ничего не узнать. Я изучил все записи этого года, вплоть до последнего дня. Там нет ничего, достойного внимания. Последний день был ровно таким же, как тысячи предыдущих.

– А может быть...
– кажется, голос Йориксена дрогнул.
– Вы проверили ямы колодцев? Если кому-то удалось...

– Если бы кто-то смог вырыть шёнбрун, это было бы отражено во всех записях. И обер-фишмайстер Ландау не лежал бы мертвым, а мчал в столицу самым скорым поездом.

– Но вы проверили ямы?

Седой магнус коснулся клепсидры – и капли стали падать еще медленней. Одна, кажется, зависла в воздухе.

– Фритьоф, я ведь пришел не затем, чтобы отвечать. Я надеялся услышать твои ответы.

– Виноват, ваша мудрость. Просто я...

– Что ты знаешь о темных шёнбрунах?

– Все, чему научили меня вы, наставник. Вы преподавали науку тьмы. Я помню каждое занятие.

– Была ли среди них лекция о том, как чудовища выпрыгивают из шёнбруна и рвут людей на части?

– Нет, наставник. Чужаки живут в своем мире и никогда не прорываются в наш. Темный шёнбрун может наслать хворь, неудачу, бедность, отчаянье, страх. Но чудовища во плоти неспособны его покинуть.

– Тогда ответь, ученик: почему ты так настойчиво спрашиваешь о ямах?

– Я лишь подумал: если кто-то смог вырыть новый шёнбрун, то и свойства у него могут быть новыми, невиданными прежде.

– Ты служил в Дунквальде. Расскажи, что помнишь.

Йориксен поморщился. Видимо, Дунквальд был не самым приятным из его воспоминаний.

– Старший фишмайстер любил испытывать тяжелые цуштанды - просто потому, что все легкие уже давно испробованы. Но он заблудился в лесу и замерз, на полгода я остался за старшего. Использовал это время, чтобы проверить свою теорию: цуштанд должен соответствовать нраву человека. Один камень любил расчесывать бороду – я велел ему выдергивать по волоску. Другой бегал голым по женскому поселку – я назначил цуштанд: копать нагишом. И так далее, со всеми.

– Каков был исход твоих экспериментов?

– Наставник, если б я достиг успеха, вы узнали бы первым. Впрочем, мне не дали завершить. Барон Ландау был прислан в качестве старшего. Он применил свой подход к цуштандам.

– Барон Ландау...
– повторил магнус.
– Какого мнения ты об этом человеке?

Йориксен подобрался.

– Рыбак старой закалки, благородный дворянин. Вряд ли я имею право о нем высказываться.

– Фритьоф, ты – единственный человек за много лет, кому барон Ландау дал поблажку. Почему он тебя отпустил?

– Моя мать занемогла, я попросил перевода, и барон проявил заботу обо мне.

Губы магнуса дрогнули, на миг изобразив подобие улыбки.

– Мог ли барон Ландау создать темный шёнбрун?

– Он – крайне целеустремленный человек. Если кому-либо под силу такое, то – ему.

– Какого камня он бы выбрал своим инструментом?

– Любой копатель в руках обер-фишмайстера мог стать прекрасным орудием.

– Был ли камень, которого тебе жаль было оставлять барону? Или напротив, некий камень тебя разозлил, и ты надеялся, барон отыграется на нем?

– Наставник, я равнодушен к копателям. Они – материал для опытов, не более.

Магнус сделал короткую паузу, глядя на капли, сползавшие из верхней колбы в нижнюю.

– Фритьоф, мы знакомы очень давно. Ты хорошо понимаешь, кто я таков. Я привык все знать и быть снисходительным к тем, кто думает, что я не все знаю. Если б я злился на людей за попытки темнить со мной – в моих жилах текла бы одна желчь вместо крови.

При этих словах Йориксен не выдержал и опустил глаза, а магнус едва заметно усмехнулся.

– Обер-фишмайстер Фламмель, коему я поручил следствие, недавно допросил тебя. Он представил отчет, который я прочел с улыбкой на губах. Надо полагать, у тебя свои счеты с обер-фишмайстерами. Несмотря на все таланты, ты до сих пор – не один из них...

– Ваша мудрость!..

– Я знаю, что ты соврал Фламмелю. Знаю, где и в чем. Теперь я пришел услышать правду.

Фишмайстер робко глянул на учителя поверх замершей воды в клепсидре.

– Наставник, простите меня и позвольте объяснить. Не от неуважения я темню, а от стыда. Когда служил в Дунквальде, я был молод и самонадеян, мнил себя чуть ли не богом... Словом, я решил, что действительно смогу создать шёнбрун.

– Как же это произошло?

– Я рассудил так: Сеятель помогает тем, кто верит. Если мой копатель поверит, что сможет вырыть шёнбрун, - то действительно сможет! Я поставил задачу: вселить в копателя полную веру. Для этого я выбрал особый инструмент: чужака из Каталии. Он не владел дангарским, потому не мог узнать от других камней, насколько сложно выкопать шёнбрун. Чтобы он не увидел это своими глазами, я поселил его вдали от мест, где копают. Также я выделил его среди всех, дал самые вольготные условия – дабы он ощутил себя избранным. Я убедил его, что каталийцы особенно удачливы и имеют больше шансов. Я даже разыграл слежку, подсматривал и подслушивал за ним – чтобы он решил, будто уже владеет секретом. И каталиец начал верить! Когда он оправился от болезни, то приписал это действию шёнбруна. Точно так же подумал и барон Ландау, потому спровадил меня из Дунквальда. Обер-фишмайстер надеялся сам заполучить шёнбрун.

– Но шёнбруна не было?

– Нет, наставник. Вера не помогла. Каталиец просто выздоровел, а его яма оказалась простым колодцем. По итогу, я обманул и барона, и каталийца. Но этого я не стыжусь: обман был в целях науки. Если б их вера позволила создать шёнбрун – это окупило бы любую ложь!

– Чего же ты стыдишься?

– Своей ошибки. Я думал, мой метод сработает. Это было самонадеянно и очень глупо.

Целых три капли успело упасть, пока Седой обдумывал слова Йориксена. Потом он сказал:

– Самонадеянно – да, но глупости здесь нет. Истинный ученый должен быть амбициозен. Спасибо, что открылся мне. Однако вернемся к вопросу: ты знаешь, что произошло в Дунквальде?

– Нет, наставник.

– После твоего отъезда обер-фишмайстер Ландау повел себя необычным образом. Я прекрасно его знал: он был упрямцем, но не глупцом. Очевидно, он быстро понял, что был обманут. Но не стал ни мстить тебе, ни жаловаться. Более того: ему как будто понравилась служба в Дунквальде. Спустя несколько лет я намекнул, что готов перевести его на более приятное место. Но Ландау не захотел и слушать. Он ценил Дунквальд. Не знаешь ли, за что?