Чтение онлайн

Вниз вела винтовая лестница из толстой надёжной стали, стены тоже все в спаях, бледное пятно подпрыгивает то слева, то справа…

— А как тебя называла Ева? — обрезал тугую нить безмолвия Эдвард.

ИИ покружилась у того над головой и продолжила левитировать на уровне человеческих глаз.

— Ида Ивнис, — чётко произнесла она, и юноша услышал, как её вибрации оживились.

— О, здорово! Можно и я тебя буду так называть?

— Да, — лаконично ответила Ида.

Как же он рад, что ИИ перестала дуться! Пусть она и искусственный интеллект, но есть в ней что-то настоящее. Эдвард был уверен, что Ида Ивнис умеет проявлять эмоции. Он с детства проецировал собственные чувства на других, смотрел их глазами на мир и видел белое белым, а черное чёрным, и никакие предрассудки не туманили этот взор. Сопереживать — значит примерять на себе чужую шкуру, и он примерял, порою, чересчур часто, но благодаря этому он и разглядел за грубостью Ацеля большое и доброе сердце.

— А как тебе удается обновлять информацию? — спросил Эдвард, разблокировав смартфон. Заряд батареи вот-вот иссякнет. — Здесь нет WI-FI, я проверил. Что это за технологии?

— Память Земли. Мои системы тянутся в самое ядро планеты, туда, где ни одно живое существо не может существовать. Ядро — записывает и хранит всю информацию о всех структурах планеты.

— Как жесткий диск?

— Верно.

— Получается планета — это компьютер?

— Скорее, биокомпьютер, — внесла опровергающее дополнение ИИ. — Ядро схоже с функционалом живого мозга.

— Ох, черт, вряд ли я с таким примирюсь, — усмехнулся юноша. — И у всех планет есть память?

— Да.

— Живые существа живут на живой планете… как микробы! Подумать только! Мы прямо какие-то вши! — с досадой и благоговением воскликнул он. — А Вселенная тоже живая?

— К сожалению, данной информацией я не владею.

— И ты подключена к мозгу планеты? Это невероятно! Но как башня могла простоять миллионы лет? Как такое возможно?

— Я следила за сохранностью башни Евы даже в спящем режиме. В моем подчинении живой металл. Из него сделан внутренний каркас башни. Хоть с виду и не скажешь, но частицы металла всегда в движении — ни пыль, ни карозия башне не страшны. И когда камень начинает рассыпаться или искажаться в процессе солевого окисления, живой металл склеивает песчинки и заполняет пустоты.

Эдвард миновал финальную ступень, и, ни на шаг не отходя от светящегося шара, направился в сторону двух зависших в воздухе желтых огоньков. Только они и они одни заполняли пустое квадратное помещение, объятое той же нескончаемой темнотой, что и лестничный спуск.

Когда ИИ подсветила объект, и длинная тень юноши затикала, словно обезумевшая стрелка часов, — огоньки оформились объемными чертами рогатой фигуры. Это было каменное изваяние с абсолютно живыми глазами — лисьими, обведенными чёрными стрелками, они моргали и реагировали на свет и движение.

Лапы удивительного животного теснились в браслетах цепей, не таких, как у Целителя — много толще, и цвет у них был истинно стальной. Изящное тело с мускулистой грудью, сильные передние конечности с удлиненными фалангами пальцев и собачьими когтями, а шипованный хвост загибается вверх подобно жалу скорпиона. Морда квадратная, с широким носом и человеческими пропорциями, как у мейн-куна, но ни усов, ни ушей-треугольников не имеется. В размерах Феариус не превышал и пяти футов.

— Почему он заточен в камень? — с горестью осматривал узника юноша.

— Дословно «архиэфиропы» переводится как «древний эфир». В данное царство входят существа, для которых не характерен эмбриональный и постэмбриональный онтогенез, они появляются и пропадают в следствие процессов расширения Вселенной, питаясь различного рода энергией. Поэтому их возраст не поддаются расчетам. Архиэфиропы, в свою очередь, разделяются на два класса: либераэфиропы и лимитоэфиропы. Первые — не ограничены материальными структурами мира и могут свободно перемещаться или проходить сквозь стены. Чаще всего, они являют собой созданий невидимых, к которым нельзя прикоснуться. Отличны от них лимитоэфиропы — их атомы нуждаются в какой-либо форме, это — метаморфы, оборотни, их тела бессмертны, но объекты физического мира не позволяют им перемещаться свободно. Феариус из их числа, — просветила юношу Ида. — Башня парализует его мышцы. За шестьдесят пять миллионов лет без движения физико-химические процессы среды сделали свое дело. То что вы наблюдаете, Эдвард, называется «естественным окаменением».

— Это… ужасно… — вздохнул тот, жалостливо опустив руку на загривок статуи. Желтые глаза хищно покосились на него, но юноша был одинок в своем сострадании. Он старался мыслить, как узник, думал, что у него получается, но смертным не дано понять страданий существ вечных, а тем никогда не постигнуть нас. — А ты можешь убрать его… это «окаменение»?

— Конечно. — И Ида приступила к исполнению просьбы, что для нее была неотличима от приказа. Тот кто ввел пароль, разбудил ее системы, пусть и не Ева, но администратор, слово его — закон, так записано в протоколе.

Лазерные вспышки быстро разрушали каменный слой, и обнаженный зверь поразил Эдварда дерзостью цвета. Феариус был красным, но не того приглушенного кровавого оттенка, какой преобладает в природе; исконно красным, без каких-либо примесей, и тени на него словно не ложились.

На острых скулах раскрылись полупрозрачные хлопья, которые, точно чешуя русалки переливались всеми красками космоса: лазурью и пурпуром — от темно-фиолетового до бледно-розового. Они стояли торчком, покрывали грудь и немного спину, словно львиная грива.

Феариус стряхнул с себя остатки камня, сладко выгнулся и заговорил человечьим голосом:

— Интересный язык у тебя, мальчик! В разы певучее, чем язык Евы. Давненько я не видел человека. Все такие же прямоходящие, разве что в росте просели и отказались от побрякушек. — Он спесиво оскалился, и на звериной морде промелькнули отголоски человеческой мимики. — Ну что же ты так вылупился на меня, Эдвард? Так ведь тебя величают?

Величественно выпятив грудь, Феариус ладно переставлял лапы, и на каждый его ход вперед юноша отвечал двумя ходами назад. Цепи звонко волочились за ним, пока на то хватало длины. Зверь неудовлетворенно присел и по-кошачьи свернул хвост.

— Так и какими судьбами ты здесь, мальчик? Спасителем ли решил мне стать или моим очередным мучителем?

Эдвард сжал кулаки и вышел на свет.

— Не переживай, я не такой, как Ева, я вызволю тебя, Феариус, но взамен…

— … Я должен буду исполнить твое желание? — усмехнулся тот, задние лапы его выпрямились, и лошадиный цокот эхом достиг ушей юноши. — А говоришь — не такой, как все! — Зверь судорожно дернул стальные оковы, и вдруг облик его начал меняться: он то увеличивался в размерах, то уменьшался, превращался в кролика, оленя, слона… но живые цепи подстраивались под любую физиологию и не пускали его.

— Прекрати! — строго сказал Эдвард. — Если будешь так себя вести, Ида снова парализует тебя!

Феариус взвыл и водрузил подбородок на лапы, с самым что ни наесть пессимистичным видом запричитав:

— О, горе мне, мальчик! Десятки миллионов лет в цепях! Ах, горе мое вечно, как и моя жизнь! Не понять тебе моей беды, не понять тебе моего одиночества.

У Эдварда защемило сердце, и он произнес тем мирным тоном, каким принято толкать утешительную речь:

— Мне правда жаль, что Ева сделала это с тобой. Я понимаю твое одиночество. Сколько я себя помню — всегда был один… Я не знал своего отца, мать меня не любила, и ни братьев, ни сестер или каких-либо родственников у нас не было, только приходящие и уходящие люди, хотя и людьми то я их называю с натяжкой… Я пытался завести друзей, но все они лишь пользовались мной, я отдавал им все, а они… ничего, кроме насмешек и издевательств. И в кои-то веки в моей жизни появился кто-кто, кому на меня не плевать, и вот он я… посреди океана, в башне, которой нет на картах, один… Наверное, ты хочешь вернуться домой, к друзьям… И я сдержу слово, если ты сдержишь свое…