Чтение онлайн

В эту минуту раздался густой голос тетки Павлины:

— Наташа Каплина просит высказаться.

— Не Каплина она теперь, а Морозова, — поправила Анка.

— Это у меня по старой памяти вырвалось, — сказала Павлина.

Короткое свое слово Наташа зачитала по бумажке:

— «Как я теперь выделенная из семьи бывшего мужа одинокая женщина, прошу меня со всем хозяйством принять в коллективную артель. Обещаю трудиться изо всех сил. К сему: Наталья Константиновна Морозова».

Ванюшка нагнулся к уху пастуха, объяснил:

— Это я ей составил. Здорово? Мы так с Гордеем условились: если на собрании заминка, вперешиб этому для поднятия настроения пустить Наташу. Сейчас должен Самсон Федулыч выступить. Политично продумано?

Семен хотел было ответить, что выдумка ему не нравится, в ней какая-то фальшь, но тут поднялся длинный Дерябин и торжественно проговорил:

— Я высказываюсь по доверию пребывающего в отлучке Федора Федосеича Пряхина. Он наказывал перед уходом: если без него произойдет такое собрание, то передать вот эту заявку о вхождении в артель. Передаю!

Подгибая костлявые ноги и оставляя на полу следы от промоченных валенок, Самсон подошел к столу и положил перед Конушкиным сложенную бумажку.

Прежняя тоскливость охватила пастуха: «Если бы Федосеич только «пребывал в отлучке»…» Последним приветом издалека, откуда уже не возвращаются, показалась Семену эта беленькая бумажка. Он тряхнул головой, отгоняя тревогу, и тут же испытующе и недружелюбно поглядел на Дерябина: «Ох, вроде как дрогнула у тебя рука, когда передавал заявление».

— Итого артель сложилась из одиннадцати домов, — объявил Конушкин, вставая и для чего-то перекладывая буденовку на другое место. — Что вы в дополнение желаете просить, Авдей Пахомыч?

Тулупов все еще не садился, по-видимому считая, что разговор свой он не кончил.

— Хотел бы подробнее узнать, Гордей Артамоныч, какая нам от государства будет подмога!

Слово «нам», произнесенное усладовским разумником скорее всего по обмолвке, заставило людей переглянуться, а Корнил Лущилин украдкой скосил глаза на дверь. Авдей как будто уже склонялся на сторону артельщиков.

— Вот те на! — подпрыгнул на месте Дерябин. — Он уже подмогой интересуется. Скажи мне, местному представителю власти, что ты сам государству обещаешь?

— Я власти ни копейки не должен, — раздельно произнес Тулупов. — Все повинности и налоги честно справляю.

— Тебя, золотая голова — серебряные плечи, спрашивают: чем впредь будешь служить? — настаивал Дерябин.

А Конушкин добавил:

— Я частично объяснял тебе, Авдей Пахомыч, какая будет подмога, а в подробностях еще и сам не знаю. В подробностях зависит от того, сколько у нас наберется личного состава. Ротный котел варится не для отдельного аппетита, а из фактического наличия едоков. Чем вы на это возразите?

Тулупов ничего не мог мудрее придумать, как обратиться к Корнилу Лущилину:

— Ну, сосед?..

Тот зябко повел плечами:

— За тобой слово. Ты у нас всему голова.

— «Голова», — грустно усмехнулся Тулупов. — Привыкли — Авдей за все отвечай. Потом с него же и спрос. А если голова мозгами разошлась? Ведь тут что решается!.. И с кем решается! — Он оглядел собрание. — Кого я из пахарей вижу? Ну — Самсон Федулыч, знаю, сам запряжется, если мерин не потянет. Этот понимает, чем земля пахнет. Ну — Гордей, он с машиной управится, коли схлопочет. Еще несколько таких наберется. А остальные — стряпухи да рыболовы, божьи удачники…

— Стоп! — поднял руку Конушкин. — Вопрос к собранию. Тут Авдей Пахомыч себя передовым работником считает. Слов нет, ценим, умеет. Меня еще почтил. Спасибо. Остальные, он сказал, — божьи угодники…

— Удачники, — поправил Тулупов. — Надо же слушать. Удачей кормятся.

— Понятно. Выходит, дешевенькие мы люди, легкие, пух-перо. А вот гражданин Тулупов дорого стоит. Он строиться задумал. У него все в своей цене. Пусть другие в землянках живут, если в одиночку выбраться не могут. А мы не так. Мы строиться всем миром будем. Друг другу поможем, если кто не потянет. Да и ты, я думал, от подмоги не откажешься. Как смотрят присутствующие?

Обмахивая бороду кожаной опаленной рукавицей, кузнец Порохин загудел:

— Заносчивый ты человек, Авдей! Да если я тебя не подкую, не ошиную, ты ни зимой, ни летом шагу не ступишь и в новую избу не переберешься.

— Не о тебе речь… — начал было Тулупов.

— Значит, обо мне?! — подал тонкий голос Евграф Пилясов. — Эх, Авдей! Помнишь, на праздник ты у меня осетренка купил? Что ж, думаешь, эту рыбину я, как теленка, хворостиной, в сетку загнал? Да ее следить надо было, знать, где она бытует. А ты в дождик и ветер на лодке мотался? Студеную воду сапогами и ртом хлебал? У тебя кости ревматизмом ломало? Это вот слышал? — Евграф вытянул руку, согнул и разогнул пальцы, и все слышали легкий, сухой треск. — Так-то, Авдей! А плохо тебе будет, если мы артели на пашню сома привезем?..

— И наварим и нажарим! — добавила тетка Павлина.

— На всю зиму насолим и насушим! — вставила свое слово Анка.

Тулупов еле успевал оборачиваться из стороны в сторону. Спорить было невозможно, всех не перекричишь, у каждого — своя, добытая в труде, правда. А тут еще Конушкин сказал такое, что и отбить нечем:

— Хорошо! Ты, Авдей Пахомыч, сильный знаток по земле и колосу! Признаем! Так и будь ты у нас вроде за агронома. Командуй, подсказывай!

— Просим! Берись! — раздались возгласы.

И когда наступила тишина, Тулупов опять спросил Корнила:

— Как, сосед?..

Лущилин уже стоял на пороге, ерзал спиной по косяку, словно чесалось между лопатками. Он все ждал, что вот сейчас Тулупов рассердится наконец и уйдет, а ему, Корнилу, со спокойной совестью и соблюденным достоинством, можно будет податься следом. Но Тулупов не уходил. Был он не такой человек, чтобы пятиться перед крутой канавой или опускать руки, если уж замахнулся.

— Корнил, — позвал Дерябин, — голубь-воркун! Помнишь, как ты жаловался на Филиппа — пол-огорода он у тебя отхватил? Теперь улеглась твоя корова, есть где хвост ей протянуть?

— Улеглась, — сказал Лущилин, оторвавшись от косяка.

— Ну, смотри, впредь уж на себя пеняй. Артель зевать не будет. Ту мягкую землицу, за Пологим долом, мы себе востребуем. Каплиным больше ее не отдадим.

— На то артель! — поддакнул Конушкин.

Корнил промолчал. А Тулупов снял со спинки стула свой пиджак, встряхнул. Одевался он медленно, а одевшись, начал застегиваться на все пуговицы, будто предстояла долгая дорога. Все следили за его движениями. Авдей слегка хлопнул себя по бокам и проговорил ровным голосом: