Чтение онлайн

По дороге пастух забежал к тетке Павлине и попросил, чтобы она скоренько навела в его избенке порядок.

На организационное собрание артели явилось в читальню двадцать два человека, да и то половина из любопытства, только послушать. Конушкин встретил Семена в дверях и с первых же слов начал ему выговаривать размеренным своим тоном:

— Ты, служба, лишнего поторопился с семенами. Мог бы раздать и завтра. Некоторые получили — и собрание из головы улетучилось. Артамон Клюшкин верный был человек, сагитированный, — вдруг перед вечером животом расхворался и на печку залез.

— Очень уж хотелось народ обрадовать, — оправдывался пастух.

— Радовать надо тоже организованно, — внушал Конушкин. — А то вместо веселья паника может случиться. Прошу впредь согласовывать со мной распорядок дня. Я здесь не чужой человек.

В последнее время Гасилин стал уже побаиваться этого настойчивого в деле и упрямого в своих мнениях парня. Он всюду как-то неожиданно возникал перед глазами, стеснял прежнюю размашистость Семена, а порою и досаждал своей уверенностью. Но за ним была некая новая правда, которой Семен еще не находил имени. И Гасилин все чаще, прежде чем что-либо сделать, невольно думал: «А что скажет Гордей?»

Ситнов сбоку, искоса оглядел приземистого Конушкина, стоявшего, по обыкновению, чуть раздвинув ноги, словно для большей устойчивости, — даже обошел кругом него, потом тронул себя за ухо и отступил в сторонку. Танкист, почувствовав кого-то за спиной, круто повернулся, требовательно спросил Семена:

— Это что за товарищ?

Пастух назвал. Конушкин плотно сдвинул каблуки, отрапортовал о себе:

— Разрешите быть знакомым!..

— Разрешаю, — еле приметно улыбнулся Ситнов.

— На учет в волкоме я поставился в день следования из части.

— Знаю.

— Тогда — все.

И, не тратя больше слов, Конушкин направился к столу открывать собрание.

Ближе к столу сидели те, для кого вступление в артель — дело решенное. Кроме Семена и Анки, тут были Самсон Дерябин, рыбак Пилясов, кузнец Порохин, тетка Павлина, Ванюшка Чеботарев… Подальше держались люди вроде Корнила Лущилина, которым хотелось сначала осмотреться, послушать других. Дядя Корнил, хоть и наступили теплые дни, все еще не снял затасканной шубы с торчащими из дыр клочьями черной и белой шерсти. Он сидел чуть на отшибе, поближе к выходу, в разговоры ни с кем не вступал и часто поглядывал на дверь, словно примериваясь, как удобнее сигануть, не споткнувшись о порог, в том случае, если разговор примет нежелательный оборот. Между печкой и дверным косяком, почти не видимый для других, устроился Ситнов.

Гордей Конушкин, прежде чем начать недлинную свою речь, внимательно оглядел собравшихся, словно пересчитал. Увидел на задней скамейке Тулупова, тихо сказал сидевшему рядом секретарю собрания Сергуньке Дерябину:

— Запиши: явился Авдей Пахомыч.

Потом он снял буденовку и, слегка прихлопнув ею, положил на стол.

— В частных беседах я подробно объяснял будущую цель нашей артели. Это есть выход из крестьянской бедности и первый шаг к богатому социализму. Лично я и многие вместе со мной — другой дороги не видим. Поодиночке из нужды не выползешь. Так убедило меня командование, когда вручало документы демобилизации. И я этот наказ выполню! Так что повторяться не буду. Повторяться некогда. Из поля весной пахнет. Чуть успеем под протокол оформить артель, выбрать правление и придумать название. А там отметим регистрацию, где положено, с благодарностью примем от государства обещанную подмогу — и пахать!

Он вынул из-под буденовки лист бумаги, зачитал список:

— …Таковы девять хозяйств — начинатели артельной жизни. Кто еще желает к нам присоединиться? Ворота широко открыты!

— Входить широко, да выходить узко, — заметил Авдей Тулупов.

— Вон в Ключищах некоторые и хотели бы обратно, да ноги не вытащат — слишком глубоко залезли.

— Так, так! — послышались голоса с задних мест. — У Авдея что ни слово, то рубль серебром.

— Интересно! — воскликнул Конушкин. — Товарищ еще и шага к нашим воротам не шагнул, а уже поглядывает — есть ли обратная лазейка. Конечно, таким всюду тесно покажется.

— Нет, — твердо ответил Тулупов, — я уж если шагну, назад не поворачиваю. Покойник отец почти что насильно меня из дома выделил. Дал мне старую дедову избу, а сам в новую перешел. Потом упрашивал: вернись, чего в гнилье живешь. А я сказал: дорогу забыл.

— Чего ж теперь других с пути сбиваешь?! — не удержался пастух. — Ты здорово помогал мне Гафарова ревизовать, до всех его закорючек в бумагах добрался. Ага, говорил ты ему, по-арабски записано. По-русски переведи. Он переведет, и получается ясно. Вот и растолкуй, Авдей Пахомыч, на русском языке: обо что ты споткнулся — дальше с нами не идешь?

Тулупов встал, видимо собираясь говорить всерьез. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, остался в розовой, чисто выстиранной рубахе, плотно облегавшей и широкую грудь, и бугристые плечи.

— Растолкую, Семен Садофыч. Пришло время растолковать. Готов с тобой и дальше идти. Пригляделся к тебе — ты, видать, крестьянству верный служака. Да ведь надо глядеть, куда ступить. У меня — кобыла со стригунком и корова с подтелком, а у тебя — кнут с дубинкой. Ну-ка взвесь!

— Дубинка тяжелее потянет, — подмигнув, вставил Корнил Лущилин и так резво дернул плечом, что ветхий шов шубы лопнул, образовав новую прореху.

— А вот в это ты, Авдей, веришь? — Пастух вытянул сжатые жилистые кулаки. — Они что, заработать не смогут?

— Надежные руки! — отозвался Тулупов. — Только на пашне я тебя еще ни разу не видел.

— Научи!

Тулупов посмотрел на него исподлобья проницательными глазами, осуждающе мотнул головой.

— Я учи, а кобыла в борозде стой или от нечего делать мух хвостом отгоняй?

— Золотой! — вмешался Дерябин. — Не хвались ты своей кобылой. Я ведь тоже мерина с собой веду.

— Председатель, — веско возразил Авдей, — твоего мослатого мерина на живодерню надо вести, а не в поле. Запряги-ка его в плуг рядом с моей Серой! Моя постромки оборвет, а твой голодные зубы на траву ощерит.

— Пароход, а не кобыла, — подтвердил Лущилин.

С места вскочил возмущенный Ванюшка Чеботарев:

— Слово! Это же, товарищи, какая-то насмешка! Дядя Авдей до последнего процента все наперед хочет высчитать.

— А как же иначе? Тут, Ваня, не гармошкой играем, а вот чем. — Тулупов согнутым пальцем постучал себе по голове.

Семен тихонько подошел к Ситнову, все время молча сидевшему в своем уголке, и, тревожась за дальнейший ход собрания, сказал:

— Неправильно Конушкин ведет. Это не обсуждение получается, а спор с одним Тулуповым.

— Не согласен, — шепотом ответил Ситнов. — Очень правильно ведет. В этом споре все и решается. Серьезное дело мы затеяли или игрушки? Нам с тобой, и верно, терять нечего, а для Тулупова — вся жизнь. Ты только погляди, как ведет Конушкин. Головастый парень!

Ничего особенного пастух в Конушкине не заметил. Одно лишь увидел, что лицо у Гордея очень серьезное, напряженное. Слушая Тулупова, он как бы даже сочувствует ему.