Чтение онлайн

Тот отскочил и, дрожа, прислонился к печке. Рванул из-за пояса брюк наган, щелкнул предохранителем, заорал:

— Брось гирю! Стену мозгами измажу…

Дедушка Никиша икнул от страха и, поджав брюхо, медленно осел на пол.

Гафаров положил гирю на стол и спрятался за самовар.

Пастух сунул револьвер за очкур, перевел дыхание.

— Счастье ваше, что в драку не ввязались! Всех бы к матери друг за дружкой пустил. Трех таких гадов пришить! Да тут под ответ с песней можно идти!.. — Он весело крикнул Гафарову: — Ну, вылезай из-за самовара, видишь, други твои расклеились…

Широкой своей походкой он вышел и хлопнул дверью так, что, жалобно дребезжа, запрыгала на столе посуда.

Поднявшись, Тараканов налил дрожащими руками крепкого, до черноты, чаю, залпом выпил и последним глотком шумно прополоскал горло. Потом, кряхтя, начал искать на полу разбитые очки, в то же время жаловался:

— Дело не умеете делать! Пропадешь с вами, сгниешь в тюрьме с такими помощниками. — Он вскочил, злобно запрыгал около Гафарова. — какой уговор был, рыжая морда? Тебе чего надо было делать в случае скандала?!

Кооператор виновато поправил тюбетейку на бритой голове.

— Кричать надо было, чтоб народ бежал! Не мог, страх напал.

— Засудит он нас теперь, — причитал дедушка Никиша.

Тараканов застегивал портфель.

— Не засудит! С его стороны свидетелей не было. Однако — дураки-с!.. Ты, торгаш! — крикнул он Гафарову. — Портвейну хоть, что ли, догадайся налей!

Выбравшись от Гафарова, пастух в темноте прямиком лезет через сугробы, возбужденно разговаривая сам с собою:

— Ну и шкуры собачьи! Вот так шкуры! Надо же было такое придумать! Подозревал, что они Тулупова купили, а сам чуть в лапы им не попался. Ах, дурак, дурак! Пойду послушаю, чем они дышат… Вот те послушал! Ах, баран, баран! В три кнута тебя хлестать надо! Хлестать да приговаривать: «Не умничай без толку! Не шляйся по чужим дворам!»

Он осторожно, стараясь не скрипеть снегом, обходит вокруг Анкиной избы. Ставни плотно закрыты, но в щели струится желтый свет. Семен опускается на свое уже привычное место — на завалинке возле глухого простенка.

Анка неслышно вышла на крыльцо, тихо спросила:

— Кто тут сидит?

Пастух испуганно вскочил с завалинки. От крыльца слышится ласковый смех, знакомый грудной голос:

— Все сторожишь, Семен? Все ходишь? — Анка вступает в полосу света, пробивающуюся сквозь ставень, протягивает руку и зовет: — Пойдем в избу… Не греми сапогами, — шепчет она в сенях, — разбудишь… Ты чего, Семен, так сторожишь меня? Шагай же через порог! Или забыл, как дверь открывается?

Вот они и в избе. Семен недоверчиво озирается. Все по-старому: синенькая скатерть на столе, стопка книг и тетрадей, белая занавеска на окне. Ах, как давно он не был здесь! В правом углу, рядом с Анкиной кроватью, — зыбка, занавешенная цветастым пологом.

Анка тронула пастуха за плечо.

— Чего оглядываешься? Не узнаешь? Вот уж и краснеть начал. Знаю, знаю, что скажешь…

В голове у Семена гудит; сердце не поймешь: или готово остановиться, или вот сейчас задушит тяжкими, короткими толчками. Пастух обессиленно опускается на лавку, промолвив:

— Анка! Эх, Анка!..

— Ну, ну, молчи. Все понятно. Садись вот сюда, поближе. А мне лежать надо…

Она берет стул, придвигает его вплотную к кровати. Сама же, морщась и улыбаясь, осторожно ложится, оправляя на коленях платье. Изменилась Анка: черты бледного лица стали еще тоньше, глаза еще шире.

— Ты чего, Семен, не появлялся? Боялся? Ладно, молчи. Я ведь слышала твою ходьбу около избы, только подняться не могла. Ты зря, Семен, сторожишь: у меня все время тетка Павлина была, а двух таких обидеть, это — шалишь! — Она смеется и берет руку пастуха, не отпускает. — Ах, Семен, Семен, какой ты добрый, какой умница! А я ка-кая! — Слово это она произносит нараспев и морщится. — Я совсем на тебя не похожа. Все больше о себе думала, а не о других. Не перебивай, слушай…

Она бродит глазами по стенам, потолку, вдруг приподнимается на локте.

— Я тебе знаешь что скажу! Я теперь лучше стала. Вот как побыла в городе на съезде, увидела, чем там люди заняты, и с тех пор о себе меньше думать стала. — Помолчала и добавила: — Ну, и ты помог. Ты ведь как?.. Вперед глядишь, веришь, не сомневаешься… Ах, Семен, если бы все были на тебя похожи!

Пастух не узнает ее — и вправду другая стала, — жадно слушает каждое слово. А у Анки пробивается розовый несмелый румянец на бледных щеках. Она горячо жмет Семену руку и нетерпеливо спрашивает:

— Ты мне расскажи, что в Усладе нового? Павлина делилась кое-чем, да сама знает мало.

Теперь Семен держится смелее, свободнее. Он говорит Анке о приезде геологов, об увольнении мельника, о комсомольской вечеринке, о том, что Ванюшка Чеботарев хорошо играет на гармошке и неплохо начал разбираться в торговых и счетных делах кооператива, что Ванюшку вообще недооценивали, он только с виду такой суетливый, а на самом деле сообразительный парень, честный и преданный. Пастух старается сообщить только приятное, но молчит о сегодняшнем случае в доме Гафарова, о своем беспокойстве за Федосеича, чтобы не расстраивать Анку, — пусть хорошенько выздоровеет, потом сама все узнает.

Она слушает, счастливо улыбается, порою не удерживается и перебивает восклицаниями: «Неужели за нефтью приехали?! Так скоро?..», «Да, да, Ванюшка золотой парень!»

Потом Семен начал рассказывать о поездке в Ключищи. Тут Анка забеспокоилась:

— Что там? Как живут?

— Не совсем еще ладно живут. Не сразу. Понятия у людей мало: одни работают, другие к дележу стараются поспеть.

Анка сказала со вздохом:

— Вот я боюсь — и у нас так случится.

— Конечно, случится, — согласился Гасилин. — От этого первое время не уйдешь. Ты послушай Конушкина. Он не боится. И я не боюсь. А вы с Парамоновым зря испугались. Ну, заведутся пять-шесть лежебок. Эка беда! Растолкаем. Народ сильнее.

— Не понимаю, — досадует Анка. — Чего им на боку валяться, если за себя им надо хлопотать?

— Эх! — с досадой воскликнул пастух. — Ты на земле живешь или в сказке? Как бы тебе объяснить?.. Ага, вот, к примеру, Терентия Пазухина знаешь?

— Знаю.

— Для кого он целый век спину ломал? Для Филиппа. Сладко на чужой десятине костями трещать? Ого, слезами и злостью изойдешь! Вот Тереха и норовил: чуть заглядится хозяин — сейчас же под кустик, в холодок. Привычка!

— И ты думаешь, отвыкнет?