Ледолом
Шрифт:
— Обязательно! Где добрым словом усовестим, где примером… А уж если не захочет…
— Что тогда?
— Гнать! — жестко сказал пастух. — Гнать без возврата. После Филиппа и Каплиных самый вредный паразит нашему делу — это грач на пашне: ты сей, а я зерна подберу. Чем он лучше Силаева?
— Все-таки жалко будет прогонять, — сомневается Анка. — Куда он пойдет?
— Жалко! А если палец гниет — остальным четырем тоже пропадать? Отрубить и бросить. Лучше один раз боль перетерпеть, чем всей руки лишиться.
Анка молчит, думает; на лбу у нее легли две неглубокие вертикальные морщинки — одна покороче, другая подлиннее.
— Ты прав, Семен, — со вздохом говорит Анка. — И на все-то ты найдешь ответ. А я вот — не могу. Ладно, научусь… Женщины приходят в Совет? Без меня дорогу не забыли?
— Куда там! Отбою нет, табуном идут… Да, вот еще: учительница при школе кружок открыла, там насчет кройки-шитья, что ли…
— Хорошо, это мы с ней вместе надумали. — Анка ворочается в постели, словно стараясь лечь удобней. — Вот бы еще эти… как их? Фу-ты! На съезде о них говорили… Ясли! Верно?
— Не все сразу, — пастух озабоченно потирает щеку, — деньги нужны. Нет денег!
— Скорее бы подняться, — шепчет Анка. — Дела-то, дела сколько, Семен!
— Дела много! — повторяет за ней пастух. Он вскакивает, ходит по горнице. — А людей мало! А время, Нюрка, мчится все вперед! — Он хрустит на ходу пальцами сцепленных рук. — Разве мы думали, разве чаяли!.. От кнута, от овечьих подпасков — к государственному делу!.. — Семен подбегает к окну и в восторге кричит сквозь стекла в ночную темь, в снежные разливы на улице: — Сделаем! Своротим! Вывезем! — Он стукнул кулаком о подоконник. — Не пугай! Не из робких. Нас — сила!
— Семен, — зовет Анка, — ты уймись! Чего разошелся?
Он снова придвинул свой стул к кровати.
— Я уж такой, без крика не могу! На пастьбе, что ли, привык. А в селе все молчишь, везешь, потом прорвет — кричать хочется. Одни себя выпивкой бодрят, другие — сном, ну а я, наверное, голосом. Так вроде лучше дело идет.
— Может, и так, — соглашается Анка. — Семен, я все хочу спросить: скоро ли сбудется?
— Что?
— Да вот хлопочем, ночей не спим… Для чего? Чтоб радостей было поровну. Скоро ли всех радостью наделим? И хватит ли ее?
Пастух что-то прикидывает в уме, шевелит сухими, обветренными губами и отвечает с каменной уверенностью:
— Через десять, самое большее через пятнадцать лет непременно сбудется. А радости нашей хватит на всех людей, про запас останется.
— Откуда ты все знаешь? — удивляется Анка. — Из книги, что ли, какой вычитал?
— Чувствую!
— Через десять — пятнадцать… — повторяет Анка. — Значит, мой-то, — чуть улыбнувшись, она кивнула на зыбку, — к самому счастью поспеет. Да и мы еще не состаримся… Ты знаешь, Семен, как я его назвала? — И, не дождавшись ответа, сказала: — Садофом… Это в честь твоего отца. Пусть будет такой же борец.
В зыбке завозился и тоненько всхлипнул ребенок. Анка встрепенулась, взялась за ремень, качнула зыбку. Детский слабый плач и поскрипывание ремня как бы пробудили Семена от сладкого забытья. Низко свесив голову, он теребит узкий поясок на косоворотке. Анка ничего не замечает, — когда ребенок умолк, она тихо позвала:
— Семен, слышишь?.. Я бы хотела немного о старом поговорить…
Не поднимая головы, пастух еле слышно ответил:
— Прошлой весной, Нюрка, я тебе все сказал, что хотелось. А нынче осенью ты сама меня предупредила, что все переговорено. Зачем же прежнее ворошить?
— Ох, какой ты злопамятный, Семен! Время идет, а люди растут. — Анка с хитринкой поглядела на пастуха, продолжила: — И ум у людей растет. Понял? А ты все сердишься. Ты на что сердит? Молчи, знаю! На то, что я учительнице сболтнула?..
— Никакой учительницы я не видел! — сейчас же перебил Семен. — Ни о чем с ней не говорил. И больше об этом никогда не вспоминай.
— Вот гордый какой! Пусть не видел… Я хотела добавить, что не только ум, порою и сердце у людей меняется…
Пастух вскочил:
— Нюрка, ты что сказала?!
— Сядь и слушай, — строго остановила она. — Я еще ничего не сказала. Вот… Я знаешь как о тебе раньше думала? Семен — сердитый человек, жесткий. В нем характера еще больше, чем во мне. Несчастная та девка, которая с ним судьбу свяжет. Он из нее сторожа, кучера и подметалу сделает, а сам хозяином будет. Я думала: если бы мне пришлось… Ты не красней, Семен, не двигайся. Я это только к примеру говорю. Ты запомни — к примеру! Я думала: если бы мне с ним пришлось… Да сядь же, Семен! Мы бы с ним всю жизнь ругались. Я ведь дворничихой никогда не буду. Я на тебя злилась и боялась. Понял?..
Примиренно улыбаясь, она закидывает руки за голову. Широкий рукав сползает до самого плеча и открывает полную руку, темное углубление под мышкой и краешек набухшей левой груди, цвета чуть-чуть затопленного молока.
Задержав дыхание, пастух отвел в сторону глаза и горько промолвил:
— А тут Яшка… Добрый парень, обходительный…
Анка рассмеялась:
— Я же только к примеру сказала! Ну да, Яшка… Глупость… Целое лето никого не видела. Он такой несчастный был. А ты знаешь, Семен, если девка пожалела, значит, и своего ей ничего не жалко… Он никогда бы не добился, если…
Анка вдруг умолкла, удивленно и недружелюбно в упор глянула на пастуха. Он дышит тяжело, на лице играют красные пятна, вот-вот у него вырвется крик злобы и боли.
Анка садится на постель, поджав ноги, и отчужденно говорит:
— Иди, тебе домой пора.
Он не шевелится, только скулы на лице двигаются.
— Иди, тебе приказано! — повторяет Анка. — Ты зачем пришел? Тебя кто просил? У меня дитя грудное! — жестоко заканчивает она.
Держа руки в карманах, Семен встал, прошел к двери. От порога, не оборачиваясь, глухо проговорил:
— Давай так условимся: я не слышал, в чем ты мне о Яшке призналась, а если и слышал, то позабыл. Скажи… Раньше ты про меня плохо думала. А теперь по-прежнему думаешь иль по-новому?
— Уходи! — уже кричит Анка. — Ты завистник и злопамятный человек!
В сенях пастух стоит и ждет: может быть, Анка окликнет его. Но она не выходит даже запереть сеней.
По селу горланят петухи. Моросит не то снег, не то дождь. Опустив голову, пастух медленно идет домой.