Чтение онлайн

Все время держались крепкие утренники. И вдруг за какие-нибудь сутки все изменилось. К завтраку солнце припекло, и ледяная корка на сугробах начала плавиться, словно воск под огнем. В полдень с юга хлынул теплый ветер, и с гор по оврагам загрохотали мутные студеные ключи. В воздухе испарина. На гумнах тревожно ревет скотина. Во всю ширь Волги обнажился из-под снега синий лед, его уже заливает вода.

Мужики под солнцем все чаще снимают зимние барашковые шапки и смотрят на пропахшую потом меховую тулью. Рыбаки выходят на берег Волги и ощупывают вытаявшие из-под снега днища лодок. У дворов крестьян — стук молотков по телегам. Кузнец Порохин по целым дням не выходит из кузницы. У амбаров зажиточных хозяев — шуршание сит: там просеивают семена, вьется пыльный дымок.

Беднякам делать почти что нечего. Люди сидят на завалинках, подставляют бороды солнцу. Но солнце не радует. Слышится то равнодушно-тихий, то злобный и громкий говор.

— Добрые хозяева в поле глядят!

— Глядеть и нам не запрет, да выехать не с чем.

— Я двадцать сажень под рожь вспахал, а яровую, видно, другие за меня посеют…

— Они посеют, а ты жать к ним из-за хлебной корки пойдешь. Эх, кабы семян пудиков пяток!

— У меня вот и есть, да запрячь нечего…

— Бабу охомутай…

— Пастух, сказывают, об семенах хлопочет…

— Выхлопочут и по себе разделят…

— Ну нет, этот не такой… Только на всех не хватит.

— Все они хороши, пока за них руку поднимают!

Другие бродят от двора к двору. Тут поглядят, как крепкий пахарь смазывает плуг, там у амбара чужого дяди с завистью пропустят сквозь пальцы сытое зерно.

— Двухлемешный плужок! Эх, кабы мне такой!

— А зерно-то! Так и просится в землю.

К группе таких говорунов подходит Гордей Конушкин, здоровается, приложив ладонь к буденовке.

— Что, неорганизованные, чужое счастье глаз колет?

— Мы же не из зависти, — слышится голос. — Дай господь и соседу удачи.

— А вдруг ошибется бог адресом и тебе пришлет? Неужели откажешься?

— Чужого не надо, — жмется мужик. — От этого на ноги не встанешь.

— Никогда вы в полный рост не встанете, если друг на друга не обопретесь.

Сам Конушкин стоит твердо, словно приземистый молодой дубок: ноги чуть расставил, шинель распахнул, руки под шинелью заложил за спину.

— Поддерживать надо, как в армии, — продолжает он, — чтобы локоть к локтю!

Ему отвечают со смешком:

— Держал худой тощего, — обоих ветром покачнуло.

— А власть на что? Надо ей голос подать. Откликнется. Вот я отрапортовал письменно кому надо в город — и ответ, пожалуйте… — Конушкин достает из-за отворота рукава бумажку. — Так и пишут: «В случае организации артели отпущены будут в долгосрочный кредит инвентарь и кони».

— Ну, ну! — недоверчиво возражает бородатый дядя в тулупе, но без шапки. — Артели еще и в заводе нет, а тебе кредит припасли. Подставляй карман…

— Да ты грамотный? Читай сам!

Бумажка ходит по рукам. Ее даже на свет рассматривают.

— С печатью, братцы!

— Великое дело дотошность! Отписал — и в ответ получил.

— Да уж придется друг к дружке сбиваться. А то изопреешь, как навозная куча.

— Нынче вечером, — говорит Конушкин, — в читальне — организационное собрание. Являйтесь, послушайте. Не понравится — на вожжах не потащим.

Он переходит к другой группе и терпеливо все заводит с начала. Как настойчивый дятел твердую кору, долбит Конушкин усладовцев.

Потолкавшись на людях сколько хотелось, Гордей направляется в узенький переулок, где живет Тулупов. Он не сразу подходит ко двору. Приостанавливается на углу переулка и, прищурясь, оценивающе разглядывает постройки — косоплечую избу, длинную, осевшую соломенную крышу сарая. Причмокнул Конушкин и пробормотал: «Только всего и богатства что похвальба».

Из-за сарая доносится приглушенный стук топора и какое-то скрежетание, словно вытаскивают из древесины давнишний, глубоко вогнанный гвоздь. Решительно поправив буденовку, Гордей зашагал к сараю.

На односкатной крыше обветшалой погребицы стоит Тулупов и отдирает доску за доской. Обомшелые, с прозеленью тесины и стропилины трухляво переламываются в его сильных руках. Авдей с грохотом сбрасывает обломки вниз.

Конушкин присел на бревно и, дождавшись, когда Авдей оторвал последнюю доску, спросил громко:

— Рушишь?

Тулупов испуганно вскинул голову, точно его застали за каким-то не совсем честным делом, но сейчас же овладел собой, спокойно ответил:

— Ломаю. Надумал с погребицы начать.

Спрыгнул на землю, пнул подвернувшийся кругляш.

— Сплошной червяк и гриб. Пора менять.

— Погребицу сокрушить — не велика война, — заметил Гордей и кивнул на остальные постройки. — А вот как разворошишь все это да как не хватит припасов… Бойцов-то четверо растет?

— Четверо. Кажись, пятый к осени на очереди.

— Взвод! — улыбнулся Конушкин. — Молодежи прежде всего крыша над головой нужна, а потом уж каша с молоком.

— Подсчитано, — коротко уронил Авдей. — Осилю.

— А точно подсчитал? Излишков не получилось? Эй, Пахомыч! Со мной мог бы и по-другому. Я — человек военной техники, счет силам знаю.

Тулупов промолчал, сел рядом с Гордеем, посмотрел на суетню воробьев над застрехой сарая, должно быть уже выбирающих место для гнезд, и вдруг положил руку на колено Конушкина:

— Слушай-ка, о чем я подумал. Парень ты не женатый, хоть и лошадный, к хозяйству еще не совсем прибился… — Он указал на свою избу, и в лице у него что-то передернулось. — Пособил бы мне перетрясти все это. А потом я тебе в чем-нибудь отработаю. За мной не пропадет, сам знаешь.

— Это так, — согласился Конушкин. — Этому нас командование учит: ты меня не выдай, я за тебя постою. Только, видишь ли, какие у меня хлопоты…

Он достал бумажку, передал Авдею. Тот прочитал несколько раз, даже повторил вслух: «…отпущены будут в долгосрочный кредит инвентарь и кони». Вернул бумажку Конушкину, с обычной своей деловитостью спросил:

— Проценты большие возьмут?

— Что-о?! — удивился Гордей. — Или мы заграничному банку кланяемся? Своя казна!

Оба помолчали. Конушкин с излишней старательностью складывал бумажку, долго засовывал ее за отворот рукава. Откашлялся в нерешительности, затрудняясь, с чего начать.