Чтение онлайн

Роза одлась, мы пошли въ сарай, взяли донную удочку и дорожку и похали. Гребя, я раздумывалъ: что такое творилось тутъ у меня на глазахъ? Неужто меня пригласили только для того, чтобы составить компанію Роз, когда самъ Гартвигсенъ уйдетъ съ баронессой?

Не было ни малйшаго втерка; заливъ лежалъ, какъ зеркало. Я попытался было разсказать объ одномъ моряк, весельчак и хвастун, который разъ въ бурю потерплъ крушеніе, но не утонулъ; вокругъ него кишмя кишли потонувшія птицы морскія, а онъ вотъ взялъ да не потонулъ!

Ну, засмйся же! — сказалъ я про себя, но Роз, видно, не до смха было. Тогда я самъ разсмялся надъ морякомъ, чтобы немножко подбодрить Розу своей веселостью.

Я обратилъ ея вниманіе, какъ моя оловянная рыбка блеститъ на солнц, и, когда погрузишь ее — словно лучъ сверкнетъ и потухнетъ въ вод,

— Да, — сказала Роза и только.

Какъ она была угнетена! Я сидлъ и смотрлъ на нее. Одта она была хорошо, но въ этомъ-же плать изъ прочной и простой матеріи ходила она еще весною, до замужества. На корм лежалъ ея жакетъ; и онъ былъ далеко не новый, только носили его, видно, бережно. Пуговицы приходились на правой сторон, а петли на лвой. Значитъ, жакетъ перелицованъ, — подумалъ я, — и какъ мило это сдлано! Такъ вотъ чмъ она коротаетъ время.

Взглядъ Розы былъ такъ печаленъ и глубокъ, чти когда она вскидывала его на меня, — словно волна набгала.

— Ваши родители живы? — спросила вдругъ Роза.

— Да.

— Есть у васъ сестра?

— Да.

— А у меня нтъ брата! — Посл небольшой паузы она прибавила, слегка улыбаясь:- Зато вдь у меня есть папа.

— Отецъ вашъ удивительно красивый мужчина.

— Да, красивый и счастливый. — И она опять слегка улыбнулась и сказала:- Только я одна огорчала его всю свою жизнь.

По вод начала пробгать рябь; солнце перестало грть; Роза надла жакетъ и снова услась съ донной удочкой, тогда какъ я ловилъ на дорожку. Мы наловили немножко, но на уху не хватало, — рыбка попадалась все мелкая; приходилось посидть еще, и Роза сидла очень терпливо. Мн захотлось допытаться — не хочется ли ей попросту протянуть время, такъ какъ домъ ей сталъ не милъ. Я и сказалъ:

— Ваше кольцо было вамъ немножко велико; смотрите, какъ бы оно не соскользнуло съ пальца.

Ей представлялся теперь удобный случай равнодушно отвтить: Ну, и пусть его! Но она, напротивъ, вздрогнула, перемнилась въ лиц и взяла удочку въ лвую руку.

Черезъ часъ мы наловили достаточно и направили лодку къ берегу.

Гартвигсенъ былъ уже дома и добродушно, хотя, пожалуй, не безъ насмшки, замтилъ Роз:

— Такъ и ты начинаешь приносить въ домъ? Да, да, пожалуй, намъ сть нечего, — какъ знать.

— Разв мы мало потрудились? — сказалъ я.

— Нельзя пожаловаться. Ну, я помогу вамъ чистить рыбу, и вы оставайтесь съ нами ужинать.

Я остался. Больше ничего особеннаго не произошло, но тонъ былъ какой-то несердечный, и мн весь вечеръ не по себ было. Гартвигсенъ то и дло выходилъ то за тмъ, то за другимъ, оставляя насъ вдвоемъ. То онъ долго стоялъ и разговаривалъ во двор съ какимъ-то прохожимъ, то сыпалъ горохъ голубямъ, хотя голуби давно уже улеглись. Я по всему видлъ, что онъ пересталъ ревновать ко мн, но Роз какъ будто не было до этого дла. Она ходила по комнат и прибирала тамъ и сямъ; закрыла, словно по разсянности, крышку клавесина. Видно, не хочетъ, чтобы я попросилъ ее сыграть, — подумалъ я. Такъ, врно, оно и было.

Скрпя сердце, я продолжалъ болтать о томъ, о семъ, хоть мн и очень тяжело было. А когда Гартвигсенъ вернулся въ комнату, я всталъ и простился.

По дорог домой, я ршилъ поскоре окончить картинку, изображавшую горницу Макка. И, когда мн удастся отдлать стаканчикъ Розы такъ, что любо-дорого будетъ взглянуть, я поднесу картинку Роз. Гартвигсенъ еще на дняхъ говорилъ мн, что получитъ съ судами изъ Бергена всякіе багеты для рамокъ.

Разъ посл обда, когда я сидлъ и писалъ свою картинку, вошла баронесса и поразила меня, затронувъ въ разговор религіозныя струны. Какъ она была разстроена и несчастна! Хваталась за грудь такъ, что нсколько крючковъ разстегнулось, — словно хотла вырвать сердце. Она сказала:

— Нтъ, не найти здсь покоя! Но вы, можетъ быть, нашли?

— Я? Нтъ, не могу сказать.

— Нтъ? Такъ, пожалуй, не мшало бы вамъ немножко поохотиться. Теперь вдь скоро наступитъ время. Пострляйте себ въ лсу. Это васъ освжитъ.

Я подумалъ: не во мн и не въ моемъ поко тутъ дло. Не самой ли ей хочется бродить, прислушиваясь къ моимъ выстрламъ въ лсу, и вспоминать выстрлы Глана въ старину?

— Я собирался было пойти на охоту, когда подмерзнетъ, — сказалъ я.

Она встала, побродила по комнат, поглядла въ окна, опять бросилась на стулъ и сказала нсколько словъ въ похвалу моей картин. Но мысли ея были гд-то далеко. Я смотрлъ на нее съ состраданіемъ. Въ сердц моемъ ей не было мста, но я желалъ ей всего хорошаго; она, видно, столько страдала и такъ заблуждалась.

— Я не собираюсь вовсе говорить о высокихъ предметахъ, — начала она опять, — но… хоть бы я что нибудь понимала! Почему я осуждена погибать такъ шагъ за шагомъ? Я бгала тутъ ребенкомъ повсюду и, бывало, прижималась лицомъ къ былинкамъ, чтобы приласкать и ихъ, быть доброй и къ нимъ! Да. И, въ сущности, это было не такъ ужъ давно, мн кажется; не Богъ всть сколько человческихъ вковъ прошло съ тхъ поръ. Но куда двались теперь вс т былинки и тропинки, и все прочее? Я хожу и смотрю на все другими глазами. Что же такое сталось со мной? Я перестала быть ребенкомъ, — это такъ. Но есть же тутъ люди, которые какими были, такими и остались. Іенсъ Папаша — все тотъ же въ душ, лопарь Гильбертъ все тотъ же. А я вотъ выросла, стала совсмъ другой. Я такая дурная, что подняла бы самое себя на смхъ, вздумайся мн теперь прильнуть щекой къ былинкамъ. А вотъ Іенсъ Паваша и лопарь Гильбертъ все полны старыхъ ребячествъ и лелютъ ихъ по прежнему. Достанься мн тотъ, кого я любила, и оставайся я тутъ, броди по тмъ же лсамъ и тропинкамъ, я бы, пожалуй, и сохранила въ душ миръ, — какъ вы думаете? Такъ выходитъ, что сама жизнь толкнула меня въ какой-то враждебный мн міръ, а съ какой стати? То, отъ чего я ушла, было лучше того, къ чему я пришла. Я попала въ образованный, богатый домъ; тамъ не было никакихъ былинокъ, никакихъ лсныхъ тропинокъ. Я кое-чему выучилась, привыкла выражаться получше… О, хромой докторъ, который жилъ здсь когда-то, не узналъ бы меня теперь. А дальше что? Да, былъ человкъ, который говорилъ не лучше меня, но заставлялъ меня всю вспыхивать отъ радости. Когда ему случалось сказать что-нибудь неладное или заануться въ разговор, не находя словъ, мн это казалось такъ хорошо. О, продолжай, продолжай, запинайся! — хотлось мн сказать. Вдь тогда онъ оказывался не лучше меня, не изъ другой породы. Мы оба знали тутъ каждую былинку и съ десятокъ людей, которые тоже знали насъ; мы различали слды другъ друга на тропинкахъ и въ трав, бросались на нихъ и цловали. Раздастся выстрлъ въ лсу, взовьется дымокъ надъ верхушками деревьевъ, послышится издалека радостный визгъ Эзопа — и что же я длаю? Я глажу листья, ласкаю кусты можжевельника и затмъ цлую свою же руку. Возлюбленный мой! — шепчу я, и внутри у меня словно дрожатъ и поютъ скрипки. Я вынимаю свои груди навстрчу ему, чтобы хоть чмъ-нибудь порадовать его за его выстрлъ, посланный мн. Жизнь моя принадлежитъ ему, я ничего не вижу отъ волненія, тропинка колышется подо мной, я падаю. Но вотъ, я чувствую, что онъ близко; словно токъ пробгаетъ по мн, я встаю и жду его. А онъ ни слова не можетъ сказать, да и что тутъ говорить? Но я знаю, гд найти грудь, на которой такъ сладко отдыхать! Прильнуть къ ней все равно, что прильнуть къ цлому міру блаженства… И я утопаю въ его дыхань, пахнущемъ лсомъ, дичиной…

Баронесса на минуту прервала свое экзальтированное признаніе. Я кончилъ писать; солнце ушло отъ стаканчика Розы.

— Бросьте на сегодня свою работу и пойдемте со мной, — сказала баронесса.

Я прибралъ свои вещи и пошелъ. У баронессы былъ въ ту минуту такой жалкій видъ, что она невольно вызывала мое состраданіе, и я пытался облегчить ея муки, всячески угождая ей. Помню, что высказавшись во время прогулки, она стала спокойне.

— Господи, какъ жизнь жестока! Одинъ пожираетъ другого. Мы ржемъ курицу, чтобы състь ее, связываемъ и колемъ поросенка, чтобы тоже състь. Мы топчемъ цвты въ лугахъ. Заставляемъ плакать дтей. Они смотрятъ на насъ и плачутъ. О, во мн все переворачивается отъ отвращенія къ жизни!..

— Всетаки, пожалуй, и такая жизнь лучше смерти.

— Да, пожалуй, все-таки лучше; не знаю. Да, вы правы; пожалуй, и такая жизнь лучше смерти.

До отплытія судовъ я усплъ однажды вечеромъ разговориться со Свеномъ Дозорнымъ, который былъ женатъ на Элленъ Горничной. Товарищъ его, другой шкиперъ, Оле Человчекъ, бралъ на этотъ разъ съ собой свою жену стряпухой на Фунтусъ. Оно выходило вдвойн удобно, такъ какъ онъ могъ заодно держать свою любезную Брамапутру подъ строгимъ присмотромъ. Жена же Свена Дозорнаго не хотла хать съ мужемъ, ссылаясь на то, что ребенокъ ея еще слишкомъ малъ, чтобы таскать его за собой.

Въ свое время Свенъ Дозорный, кажется, былъ куда подозрительне, чмъ теперь. Разсказывали, что однажды въ сочельникъ онъ чуть не зарзалъ жену мясницкимъ ножомъ. Теперь же онъ преспокойно оставлялъ ее въ Сирилунд, уходя въ плаваніе на цлые мсяцы. Гартвигсенъ говорилъ про него, что онъ совсмъ закоснлъ, желая, врно, сказать: отуплъ. Я часто видалъ, какъ Элленъ ластилась къ своему мужу съ нжностью настоящей измнницы; все это были одни фокусы, и Свенъ Дозорный оставался къ нимъ равнодушенъ. Она обыкновенно возвращалась посл ванны Макка позднею ночью, смотрла на всхъ, кто ей попадался навстрчу, усталыми, томными глазами и проходила какъ ни въ чемъ не бывало. Въ ней не было и тни стыда; ея визиты къ Макку были извстны всмъ, и самъ Свенъ Дозорный глядлъ на это вполн равнодушно; она вернется ночью, онъ только взглянетъ и продолжаетъ себ покуривать носогрйку. Но дойти до такого равнодушія, пожалуй, стоило ему недешево; недаромъ онъ разъ чуть не пырнулъ жену ножомъ; впрочемъ, это ужъ давно случилось еще въ самомъ начал; теперь было уже не то. И съ какой стати самому подводить себя подъ каторгу? Бываетъ, конечно, что люди идутъ на преступленія изъ за-любви; но есть и другой исходъ: притерпться и жить по закону и въ добромъ согласіи. И такъ выходитъ прочно и хорошо; кому что больше по душ.