Чтение онлайн

Я обернулся. Роза глядла на меня во вс глаза.

— Да вы… и музыкантъ вдобавокъ!

Я всталъ и признался ей, что немножко упражнялся тайкомъ и, если она находитъ, что меня можно слушать, то мн большаго и не надо. Больше я ничего не сказалъ, иначе мн бы не совладать съ волненіемъ. Потомъ я былъ очень радъ, что не размякъ совсмъ и не бухнулъ, что игралъ — на прощанье. Я пошелъ и уложилъ мою котомку.

Я дождался и возвращенія Гартвигсена.

— Да, да; я собственно не полагалъ, чтобы вы ушли отъ меня, — сказалъ онъ. — У меня нашлось бы для васъ всяческое дло, но…

Марта отвлекла его вниманіе, разсказавъ, что я умю играть. — Студентъ сегодня игралъ.

— Вотъ? Такъ вы и играть умете? — спросилъ Гартвигсенъ.

Роза отвтила за меня:- И еще какъ!

О, я такъ возгордился отъ этихъ словъ, какъ не отъ какихъ другихъ похвалъ въ моей жизни. Потомъ я распрощался и вышелъ изъ дома Гартвигсена, съ сердцемъ, переполненнымъ чувствомъ благодарности. Отъ волненія я шелъ, совсмъ сгорбившись и почти не видя дороги, даромъ что уперся въ нее глазами.

И вотъ, я перебрался въ Сирилундъ и остался тамъ. Переселеніе не внесло въ мою жизнь никакихъ особыхъ перемнъ. Я бродилъ съ двочками, рисовалъ имъ и писалъ красками разныя вещи. А моя госпожа, баронесса Эдварда, больше не длала и не говорила ничего такого, чего не могла бы позволить себ образованная дама; да, пусть и не думаетъ никто; ничего дурного или некрасиваго. Она только сохранила свою привычку время отъ времени подымать руки и складывать ихъ надъ головой въ вид воротъ, что выходило необычайно красиво. За столомъ она держалась вполн прилично и лишь изрдка раскладывала локти, набивала себ полный ротъ или пила изъ чашки.

Мн захотлось написать обстановку парадной горницы Макка, чтобы вышла хорошенькая картинка, съ большимъ серебрянымъ купидономъ въ углу и двумя гравюрами на стн надъ роялемъ. Собственно говоря, меня ничто не интересовало въ этомъ дом; только стаканчикъ, который Роза однажды оставила недопитымъ на стол. Онъ и долженъ былъ стоять тамъ, освщенный послобденнымъ солнцемъ, такой темно-алый, одинокій и словно потухающій.

Въ Сирилунд было, конечно, куда оживленне, чмъ въ дом Гартвигсена; здсь бывали въ гостяхъ даже иностранные шкипера, когда погода загоняла ихъ суда въ заливъ. Между ними былъ и одинъ русскій, съ которымъ я разговорился по французски, какъ умлъ. Погода задержала его большой корабль на нсколько дней въ нашемъ залив. Мы съ баронессой побывали у него на судн, а онъ купилъ нсколько медвжьихъ шкуръ и песцовыхъ шкурокъ, которыя продавалъ отецъ Розы.

Я обзавелся въ Сирилунд боле приличнымъ платьемъ и могъ бывать всюду, не чувствуя никакой неловкости. Захаживалъ я и въ лавку, посмотрть на народъ, какъ мстный, такъ и пришлый, на пшихъ путниковъ, которые запасались хлбомъ въ пекарн и спшили дальше, на рыбаковъ съ юга, которые цлый день толкались около винной стойки и потомъ уходили пьянешенькіе, съ шумомъ и гамомъ.

У самихъ Сирилундцевъ почти у всхъ были свои прозвища. Къ Сприлундцамъ принадлежали и Свенъ Дозорный и Оле Человчекъ, но они состояли шкиперами на судахъ, такъ что къ нимъ прозвища не особенно пристали. Еще была тамъ Брамапутра, жена Оле Человчка, такая обходительная съ чужими, что мужу приходилось слдить за нею по пятамъ.

Того же поля ягода была и Элленъ, бывшая горничная, въ прошломъ году вышедшая замужъ за Свена Дозорнаго. Эта была влюблена въ одного человка въ цломъ мір — въ самого Макка, и надо было видть ея лицо, когда Маккъ взглянетъ на нее или подойдетъ къ ней на двор и скажетъ пару словъ: она совсмъ терялась, себя не помнила. Да вообще усадьба кипла народомъ, и какихъ только прозвищъ тамъ не было: Іенсъ Папаша, Крючкодлъ, и, наконецъ, Туловище. Такъ прозвали одного захожаго человка, который пришелъ въ Сирилундъ зимою и взялся колоть дрова на весь домъ; у него было огромное туловище на коротенькихъ ногахъ.

Меня особенно занималъ смотритель маяка Шёнингъ, и я караулилъ его, когда онъ, бывало, плелся въ лавку за какой-нибудь мелочью. Это былъ человкъ до крайности своенравный, но съ большимъ житейскимъ опытомъ. Онъ много здилъ по свту, много думалъ и очень мтко выражался. Впрочемъ, разговаривалъ онъ лишь въ особыхъ случаяхъ. Большею же частью высокомрно молчалъ. Разъ къ лавк подъхалъ одинъ сельчанинъ въ телжк и оставилъ лошадь у крыльца. Лошадь стояла съ длинной торбой, подтянутой къ самымъ глазамъ; она не ла, такъ какъ торба была пуста, а только стояла, поднявъ голову, и глядла.

— Лошадь-то, словно магометанка, закутана, — сказалъ смотритель, увидавъ ее. И мн удалось, осторожно, помаленьку разспрашивая его, заставить поразсказать кое-что о виднныхъ имъ далекихъ странахъ.

Наконецъ, уже въ конц лта явился въ Сирилундъ по особому длу сэръ Гью Тревельянъ. А дло заключалось въ томъ, что онъ желалъ выбрать лучшій коньякъ въ винномъ погреб Макка и сдлать себ запасъ его. Англичанинъ уложилъ въ свой саквояжъ нсколько бутылокъ, взялъ носильщика и пошелъ. Отправились они далеко, черезъ скалы, къ безконечнымъ морошковымъ болотамъ. Тамъ сэръ Гью застрялъ на нсколько дней и допился до того, что глаза у него совсмъ потухли, а голова одеревенла. Носильщикъ его еще два раза приходилъ въ Сирилундъ за новыми пробами; пришелъ было и въ третій, да Маккъ, какъ взглянулъ на него, только покрутилъ головой и отказалъ. Какъ носильщикъ ни кланялся, ни упрашивалъ, Маккъ еще разъ сказалъ:- Нтъ, — и больше ни слова. Сэръ Гью въ самомъ дл изводилъ себя тамъ на болот, ночуя подъ открытымъ небомъ и питаясь одной морошкой, которую набиралъ въ шапку носильщикъ. На четвертый день Маккъ отправилъ на болото Свена Дозорнаго и еще одного изъ своихъ людей съ цлой корзиной хорошей провизіи для обезсилвшаго англичанина.

И какъ Маккъ поступилъ съ сэромъ Гью, такъ поступалъ и со своими людьми, — онъ былъ тутъ настоящимъ господиномъ и владыкой для всхъ. Даромъ что большая часть денегъ, вложенныхъ въ дло, принадлежала Гартвигсену, а не Макку, все же ему, а не Гартвигсену былъ отъ всхъ главный почетъ и уваженіе.

Я узналъ, что у Макка во многихъ отношеніяхъ дурная слава, но такъ какъ онъ былъ рожденъ господиномъ, то и умлъ устранять всякое навязчивое вмшательство въ свои дла. Вс знали, напримръ, что онъ былъ бдовый человкъ насчетъ женскаго пола; ужъ такая была у него натура.

А вотъ какіе странные слухи ходили о его теплыхъ ваннахъ: будто бы онъ беретъ ихъ на перин и, когда ужъ очень разгорится, то во нскольку разъ въ недлю, а брать ихъ ему помогаетъ то одна, а то и пара двушекъ. Выходило, что онъ разнузданный развратникъ. А разъ будто бы Брамапутра проговорилась, что вовсе не всегда самъ Маккъ беретъ ванну, но заставляетъ двушекъ купаться при себ и такъ и жретъ ихъ глазами. Теперь Маккъ взялъ себ въ горничныя молоденькую Петрину и выжидалъ, когда она достигнетъ законнаго возраста; да, онъ ростилъ ее въ своемъ саду для собственной надобности. Но, пожалуй, она уже давно достаточно подросла и для себя, и для Макка, такая у нея была безподобная фигура и такой сочный смхъ. Носикъ у нея своенравно задирался кверху, и смотритель маяка сказалъ разъ, что носикъ этотъ словно на цыпочкахъ стоитъ.

Наступилъ вечеръ; двочки улеглись, а я пошелъ бродить, раздумывая о томъ, о семъ. Погода была теплая, солнечная. На зеленой лужайк лежали, жуя жвачку, сирилундскія коровы. Лишь время отъ времени то та, то другая мотнетъ головой отъ укуса комара и слабо звякнетъ бубенцомъ, а то все тихо. Я подошелъ къ одной коров и ласково заговорилъ съ ней; ей это, видимо, понравилось, хоть она и не взглянула на меня, а только вздыхала и мрно жевала свою жвачку, выпучивъ глаза въ пространство. О, какъ она ихъ пучила! Лишь изрдка моргнетъ, а то все пучитъ, пучитъ безъ конца.

Я свернулъ къ пристани. Тамъ еще кое-кто возился съ работой; вечеръ былъ такъ хорошъ. Бондарь, Вилласъ Приставной и еще кто-то висли въ малярныхъ люлькахъ и подвшивали новую вывску. На ней было написано: Маккъ & Гартвичъ.

Я слъ въ лодку и сталъ грести отъ берега, чтобы взглянуть на вывску издали. Подъ новой вывской осталась старая съ подновленной надписью: Складъ соли и бочекъ. А совсмъ отдльно на блой стн торчала черная рука, указывавшая внизъ. Выходило ужасно безвкусно: какая-то оторванная рука на стн! Я подъхалъ обратно къ пристани и засталъ тамъ Гартвигсена.