Чтение онлайн

— Я, по крайней мр, знаю то-съ… куда его вести слдуетъ! прошиплъ Левіаановъ, и безобразною, судорожною складкой скривились его уста…

Онъ обернулся на Марину — и почуялъ на этотъ разъ, что не сочувственъ былъ онъ ей со всхъ сторонъ, и что далеко стояла теперь отъ него эта бывшая его ученица-воструха, когда-то, такъ бойко и рабски ему вторя, разсуждавшая "о политико-соціальномъ значеніи типа Катерины въ Гроз…"

"Вляпался маленько", сознался онъ внутренно. И тутъ же въ цломудренномъ соображеніи объяснилъ себ, откуда могла произойти въ ней эта перемна: "аристократъ, разсудилъ онъ, клубничникъ, пріударяетъ за нею всеконечно, а ей, дур, лестно!…"

— Нтъ спора, заговорилъ онъ вслухъ, довольно ловко заворачивая оглобли, — что люди способные на такія, прямо надо сказать, безкорыстныя жертвы-съ, во всякомъ случа люди почтенные, всякое поощреніе себ заслуживающіе… Но все же-съ, стою на томъ, вдь это люди не реальные-съ!… Отсюда вижу-съ: витаетъ почтенный человкъ въ воздуся-хъ, все человчество на перси себ принять готовъ-съ, любовь эдакая всеобъемлющая, анъ гранъ… Типъ сороковыхъ годовъ, извстно. Эстетикъ-съ!…

— А вамъ какихъ еще нужно? съ вызывающею улыбкой спросила Марина.

— И такіе нужны-съ, и такіе! засмялся Левіаановъ. — Только за этими, за благодтелями-то, изволите видть-съ, должны стоять настоящіе, реальные люди… которые все вести должны-съ… И это даже гораздо удобне… и безопасне, потому эти эстетики, аристократы эти-съ, они тамъ, наверху, довріе внушаютъ… и за ними человку, что говорится, какъ у Христа за пазушкой. Теперь не мало такихъ примровъ на Руси: аристократъ, знаете, благонамренный, вывскою, размалеваннымъ этимъ орломъ, что пучитъ грудь на воротахъ-съ… ну-съ, а тамъ, внутри зданія, реалисты настоящее дло длаютъ-съ! уже захлебывался и облизывался Левіаановъ, рисуя предъ Мариной эту соблазнительную для него картину.

— А кто же лучше по-вашему, гнвно задрожалъ голосъ двушки, — эти-ли честные люди на воротахъ, или т, которые ихъ "тамъ, внутри," обманываютъ?

— Да кто же вамъ говоритъ про обманъ! словно даже и обидлся тотъ: — никакого обмана тутъ нтъ-съ, потому что естественнымъ теченіемъ, непобдимою силою вещей, эстетикъ-съ всегда, въ каждомъ данномъ случа долженъ подчиняться реалисту, ибо самая великодушная фантазія безсильна предъ фактомъ-съ. А съ фактомъ эстетикъ справиться не въ состояніи-съ, и съ перваго же разу мизернйшимъ образомъ пасуетъ предъ нимъ-съ, потому что онъ, извстно, орелъ-съ, свысока, анъ гранъ!… А реалистъ — кротъ, руки себ марать онъ не боится, всякіе входы и выходы знаетъ-съ, терпніемъ, голодомъ да холодомъ повитъ и вскормленъ, такъ-сказать… такъ какъ же ему не осдлать почтеннаго верхогляда-съ, воздыхающаго о польз народа на тысячномъ матрац и не разумющаго даже того, въ чемъ именно эта польза народа состоитъ-съ! Вдь вы подумайте только о томъ: вдь благодтель этотъ съ мужикомъ и говорить-то не уметъ-съ, вдь, какъ онъ тамъ себ ни распинайся и ни гуманничай, вдь онъ крестьянскому-то своему воспитаннику вовки-вковъ чуждъ останется, и будетъ въ немъ видть этотъ сынъ народа все то же начальство-съ, которое онъ съ пеленъ пріученъ ненавидть!…

— Неправда, пылко заступилась Марина, — онъ этого мальчика, воспитанника своего, любить будетъ, а любовь… это всякій чувствуетъ!…

— Любовь! захихикалъ опять Левіаановъ, — любовь во Христ?… Ну-съ, эта штука стара, ее бросить пора! На нее босому сапоговъ не сошьешь!… На этой-то штук-съ вс они проваливаются, благодтели-то!… Какая тутъ христіянская любовь-съ, когда весь общественный порядокъ ни черта не стоитъ, и…

— И вы бы хотли мальчикамъ разрушеніе его проповдывать! не сдерживаясь боле, не дала ему кончить Марина.

"Эге, да какъ она прямо хватаетъ!" подумалъ нсколько озадаченный "сынъ отечества".

— Я вижу, барышня, сказалъ онъ громко, — что вы не даромъ изволите проводить ваше время въ обществ сіятельныхъ лицъ, слишкомъ вы консервативны стали-съ… Только къ чему вы эти жалкія слова говорите: "разрушеніе" и прочее? Какое тутъ разрушеніе? Коли вещь цла и здорова, такъ она отъ слова прахомъ не разсыплется… Ну, а если прогнила она вся насквозь, вдь вы ее отъ самогибели ничмъ не спасете-съ! Я полагаю, что вашъ графъ, какъ умный человкъ, самъ за гниль стоять не станетъ-съ…

— Я все это слышала, знаю! еще разъ прервала его двушка.

Глаза ея горли какъ въ лихорадк; она едва совладвала съ нервною дрожью, пронимавшею вс ея члены.

— Я знаю, я сама испытала… все, чему вы насъ учили тамъ, въ пансіон… и они, эти, — Марина кивнула на столъ съ журналами, — это гниль…. и смерть… да, гниль и смерть!… Я неумлая, ничего не знаю, ни за что приняться не умю, — такъ хорошо воспитали меня! Но я чувствую, всмъ существомъ моимъ чувствую, не этому слдуетъ учить народъ… что вы не учители его, а презиратели!… Они, эти "эстетики", надъ которыми вы сметесь… такіе люди, какъ графъ, — они тысячу разъ ближе къ бдному народу… онъ ихъ всегда въ тысячу разъ будетъ боле уважать, любить, чмъ васъ, злюковъ, ненавистниковъ!…

Левіаановъ опшилъ… Этотъ горячій, прерывающійся голосъ, эти сверкающіе глаза, негодующія яркія губы, — ему еще и не случалось натыкаться на что-либо столь искреннее, сильное и красивое. Но, главное, онъ понималъ, что она, эта красавица, гораздо глубже проникала въ суть вещей, чмъ онъ это могъ предполагать, и что это подымалось теперь серьезною преградой къ достиженію имъ тхъ политическихъ и матеріальныхъ цлей, для которыхъ онъ, по иниціатив Вермана, пріхалъ въ Алый-Рогъ.

— Многоуважаемая эксъ-ученица моя, началъ онъ посл довольно продолжительнаго размышленія, стараясь придать теперь какъ можно боле игривости своимъ словамъ, — я никакъ не думалъ, чтобы мы съ вами когда-нибудь встртились врагами на пути жизни… А еще мене, чтобы вы рчамъ моимъ могли придавать неблагонамренное значеніе-съ. Такія бесды-съ, какъ сейчасъ наша съ вами, повторяются теперь ежедневно во всхъ пунктахъ пространнаго нашего отечества. Это еще Тургеневымъ въ Дым замчено-съ очень врно: сойдутся вмст два русскихъ человка, и тотчасъ же начнутъ о судьбахъ Россіи… И высказываются большею частію при этомъ мннія… самыя крайнія-съ, нелпыя иногда… Однако это нормальному теченію жизни нисколько не мшаетъ-съ, и отъ этихъ разговоровъ никакого разрушенія, ниже бунта не происходитъ-съ… Такъ и теперь между нами… Все, что вы мн выразили о граф, - а я не могу не принять въ серьезъ убжденія такой умной личности, какъ вы, — доказываетъ мн то, что онъ человкъ съ мозгами…. И я увренъ, что еслибы мы теперь разсуждали съ нимъ, отправляясь отъ понятій самыхъ противоположныхъ, мы бы непремнно сошлись и подали другъ другу руку на одной, равно намъ дорогой иде — на желаніи общей пользы.

— Никогда, никогда бы не сошлись! закачала головой Марина.

— Позвольте однако!… перебилъ ее Левіаановъ и — пріостановился. — Вдь я васъ настолько знаю… и уважаю, заговорилъ онъ опять, какъ-то насильственно и тревожно усмхаясь, — что увренъ… вы на доносъ и наушничество не способны…

— Какое наушничество? открыла она большіе глаза.

— Вы не стали бы предостерегать графа… что вотъ это опасный, молъ, человкъ… агитаторъ, что-ли?…

— Нтъ, нтъ! поняла Марина и презрительно усмхнулась въ свою очередь, — ничего бы я его не предостерегала… потому что онъ самъ…

Она не договорила. Левіаановъ съ ненавистью покосился на нее.

— Вы большое вліяніе на него имете-съ? пропустилъ онъ, поджимая свои длинныя губы.

Она глянула на него во вс зрачки.

— На такого человка вліянія я имть не могу, — но уважаетъ онъ меня, въ этомъ я убждена…

Онъ не выдержалъ этого взгляда и, пробормотавъ: "я увренъ, увренъ", пошелъ опять ходить по комнат.

Настало молчаніе… Левіаановъ стоялъ у открытаго окна гостиной и глядлъ въ садъ.

— Графъ сдой? спросилъ онъ. — И голову нсколько внизъ держитъ?…